Кривич
Шрифт:
– А и давай не вспоминать, коль не хочешь этого.
За столом засиделись допоздна, и спать разошлись уже глубокой ночью, а на утро боярин слег. Навестивший его ближе к обеду монах, застал в постели больного человека, с осунувшимся бледным лицом, отдышкой, закрытые веки даже не поднялись, что-бы взглянуть на вошедшего.
Вместе с боярином захворала и дворня, не поднялись с лавок в войсковой избе дружинники, а солнечная погода, погожим днем не располагала селян интересоваться жизнью боярской усадьбы. Каждый занимался своими делами, радуясь, светившему из синевы неба Яриле.
Единственный человек,
Зайдя в свою избу, узрел удивление его приходом на лице жены, спокойно сказал ей:
– Ставица, сбирай детей, с собой в узел только съестное бери. Уходим мы сейчас отсель.
– Ка-ак?
– только и смогла выговорить молодая женщина, плюхнувшись пятой точкой на лавку, готовая ревом огласить округу.
– Нишкни! Вчера в селище, принесла нелегкая византийского чернеца. Знаю его, а там где он появляется, следом Марена приходит. Этот черный ворон, чую, смерть до нас привел, будь он неладен. Поэтому, одень потеплее детей и уходим.
– Пойдем-то куда, любушка мой? К кому мы прислонимся, без подмоги родовичей?
– Цыть! К боярину Гордею уйдем, он примет, у него не пропадем.
Вскоре, мужчина в воинском наряде, женщина и трое малолетних детей, пройдя через открытые, никем не охраняемые ворота деревенской изгороди, спешно ушли по натоптанному летнику в южном направлении и через какое-то время скрылись в лесу.
К вечеру кончился боярин, умер, а вместе с ним, кто раньше, кто позже, ушла его дружина и челядь, вкусившая угощение византийского монаха. Смерть пришла за ними, расплескав синеву по их лицам, заставив пузыриться пену у рта.
Притихшая деревня почувствовала неладное, но воспитанная Военегом боязнь, не позволила смердам решиться на то, чтобы послать кого-нибудь за северянским волхвом, ближайшее капище находилось от селища в десяти верстах. Люди отсиживаясь по избам, ждали, что произойдет дальше. Уже в сумерках по деревне слышался протяжный вой собак.
В деревню пришла смерть.
Когда над селением взошла луна, византиец наблюдал ее восход на боярском подворье. Прямо на земле двумя рядами, лежали покойники. Здесь были все, и челядь, и воины боярина, да и сам боярин.
– Ну, что ж приступим к действию, - удовлетворенно произнес монах.
Взяв в руки отполированный кусок металла, старанием неизвестного мастера превращенный в зеркало, направил его на круглый шар ночного светила, поймав его отражение, опустил бледный луч на лица мертвецов. Из уст грека отчетливо произносились слова заклинания:
– Ты, ночное светило, бледный свет в зеркалах преломи,
По пути от весны до зимы путь свой пройди.
Лик Геката, богиня ночная, богиня подземного царства яви,
По лунной дорожке в царство мертвых, пусть души умерших пройдут.
Зиму и смерть в тело се загони.
Пусть ночною порой, жажда крови мученье ему принесет,
Лишь, напившись ее, отпустит слегка.
Пусть ночною порой из могильной земли, поднимает
Приносящая тьму.
Быстро отставив зеркало в сторону, чернец маленьким, острым, как бритва ножом, полоснул себя по внутренней стороне руки у запястья, зажал выходящую из раны кровь. Проходя по рядам, он слегка приоткрывал рану, давая каплям крови стечь на губы очередному покойнику. Обойдя всех, остановившись между рядами, поднял лицо к луне, продолжил произносить заклинание:
– С криком утренней птицы настанет восход - воскресение дня,
Спрячь, Геката, под землю от Солнца, злой дух упыря.
Тот от часа сего всецело подвластен лишь мне,
А, земля, где рожден и взращен он,
Не примет се тело к себе.
Лежавшие до сего момента неподвижно покойники, зашевелились, стали вращать невидящими глазами, еще не осознавая происшедшего с ними. Да, и было ли в них сознание?
– Вставайте, упыри!
– воскликнул византиец.
– Пища ожидает вас! До крика первых петухов, селение в полной вашей власти.
В разных концах деревни послышался протяжный, собачий вой, наполненный страхом и безысходностью ночи, нестерпимая жажда, погнала десятки упырей на ночную охоту. Жителям беззащитной деревни, искать сочувствия было не у кого.
– Если я правильно просчитал все, то осталось подождать здесь кривичей, - прошептал Иоанн, лицо исказила гримаса улыбки.
– 3 -
– Расскажи, мне о нем подробно, каков он сам, в чем одет, голос, какой у него голос?
– Так, я ж уже говорил, - Хлуд, недоуменно посмотрел на крепкого воина, с полностью бритой головой, с вислыми, длинными усами цвета вызревшего зерна, нервно теребившего косицу витого кожаного пояса, к которому медными кольцами были пристегнуты ножны тяжелой сабли.
– Пять дней тому, в селище пришел чернец. Я его как узрел, сразу вспомнил, такого не забудешь, хотя с последней встречи прошло, никак не меньше пятнадцати годов. Волос длинный, черен, но теперь уж с проседью. Бородища, будто перо на весле, окладиста, глаза тебя так и сверлят, пытаясь проникнуть в душу, хотя лицо при том, благостное. Сам, весь в черное, длинное до пят одет, а из-под бороды оберег в серебре проглядывает, Белый Бог на кресте распятый. Голос ручьем льется, слова правильно произносит, не по-деревенски, но сам язык русский, чистый. Бери, грит, бочонок вина ромейского, дружину, мол, угостить желаю. А, я к тому вину, даже не притронулся. Токмо поутру гляжу, а стражи у ворот-то и нет, в воинской избе все хворыми лежат. Ухватил я тогда свое семейство, да к вам деру дал. Там, где монах Иоанн проявится - хорошего ждать не стоит.
– Он это!
– воскликнул сидевший на лавке Славка.
– Точно описал византийца.
– Ну-ну! Что еще скажешь?
– спросил сотник Горбыль Хлуда.
Этот разговор происходил в светлице терема Гордеева городища. Среди собравшихся, присутствовали: боярыня, восседавшая в монзыревском кресле, Горбыль, Мстислав, в одночасье ставший крепостным воеводой, Славка и, с утра пришедший в городок вместе с семейством, Хлуд.
– В тот же вечер, два стражника боярина Военега, Трут и Умысл, хвастали перед старым Ротаном, тем, что византиец им по пять монет золотом отвалил. За выполнение какого-то дела на ваших землях. В ночь и ушли.