Кривич
Шрифт:
Их обоих закрыло от разбушевавшейся стихии невидимым прозрачным куполом, отделило от остального мира, приглушив все звуки снаружи. Монзырев устало поднялся на ноги, выплюнул изо рта сгусток грязи напополам с травой, поочередно, прикрывая пальцами ноздри, высморкал их, спокойно поднял взгляд на всадника, ожидал, что тот еще соизволит сказать.
– Молчишь? Ты не понравился мне сразу, тогда-то и нужно было уничтожить тебя.
– Так чего же ждал?
– Не все так просто, как кажется. Сейчас, сегодня я сильнее тебя, я сильнее всей вашей ватаги, вышедшей из своих лесов пограбить жителей империи. Сегодня я уничтожу
Иоанн соскочил с коня, приблизился к Толику вплотную, встав перед ним. Его глаза горели огнем ненависти, напомнив глаза буйно-помешанных, когдато виденных Монзыревым в Белых Столбах, куда он отвозил своего прапора, свихнувшегося после приезда с Кавказа, зачистка чеченской деревни оставила глубокий след у того в мозгах.
– Хочешь перед смертью, я тебе расскажу, что дальше будет на Руси?
– Ну-ну, хотелось бы послушать.
– Я приведу на ваши земли сотни, таких-же, как я сам. Каленым железом мы выжгем ваши гнезда ереси, оставив в живых лишь тех, кто захочет влачить рабское существование, кто отречется от своих истуканов.
– Занятно глаголешь. Твои слова прямо за душу берут. Захотелось слезу пустить. Исихаист ты наш, недоделанный.
Терять Монзыреву было нечего, и он на грани фола просто издевался над византийцем.
– Если уж на то пошло, я расскажу тебе, что будет на самом деле. Твои домыслы меня не убедили.
– Откуда захудалый феодал из глубокого ануса Руси, может знать будущее целой империи? Ты хотел рассмешить меня?
Не обратив внимания на реплику, Толик продолжил:
– Пройдет совсем немного столетий и от Византии останутся только воспоминания. Дикие кочевники поработят твой народ, отнимут у него даже веру. Гордое название Константинополь, заменят на непонятное сейчас для тебя - Стамбул. Твоего имени в истории не сохранится, ты канешь в неизвестность. А мое государство останется свободным, и жить в нем будут славяне, а еще те народы, которые по своей воле примкнут к ним.
– Лжешь! Варвар!
– Да нет, не лгу. Я ведь не здешний, сюда из двадцать первого века загремел.
Глаза монаха расширились от внезапной догадки, от страха, от ненависти к собеседнику.
– Ты умрешь!
Иоанн присев, рукой выдернул из земли один из Монзыревских клинков. Анатолий проэкспериментировав, попытался тронуть голову наклонившегося монаха. Как и следовало ожидать, рука через капюшон и саму голову под ним, прошла как сквозь пустоту. Иоанн поднялся, сжимая в руке нож.
– Думаеш, как меня убить? Не выйдет, я бестелесный, пройду сквозь любую стену, Сквозь любое препятствие. Твое оружие для меня неопасно.
– Сочувствую, никчемное состояние, вроде ты есть, а вроде и нет тебя.
– Снова, глупец. По желанию, я возвращаю себе плоть. Знаю, физически ты сильней меня. В своей бестелесности я неуязвим. Из сферы, прикрывшей нас, ты выбраться не сможешь, от меня не сбежишь. Я выколю твои глаза, твоим же ножом, вырежу поганый язык, проткну твое сердце. Ты беспомощен, варвар! Попробуй, убей меня!
Глаза монаха искрились радостью садиста, предвкушением мести. Анатолий сжимая в руке рукоять бабкиного клинка, шагнул к монаху. Картинно размахнувшись, всадил его чернецу в печень, почувствовал
– Смотри-ка, как оказывается просто было тебя замочить, - глядя в лицо монаху, произнес Монзырев. Ощутил, как по руке стекает из раны кровь византийца.
– Все восхищаются, колдун, маг, волшебник, а ты и хвост распустил.
– А, а, а-а!
– вырвался хрип изо рта умирающего.
– А вот не надо себя умнее других считать. На белом свете всегда кто-то найдется сообразительней тебя.
Монзырев вырвал нож из раны, ногой отпихнул тело врага. Монах был мертв. Пытаясь закрепить нож в специальное крепление на поясе, на котором его носил раньше, не смог этого сделать. Клинок на кинжале стал обычным, таким же, как все.
– Однако.
Толик обратил внимание, что силы природы за прозрачной сферой почти успокоили свой ералаш, ветер утих, а вместо ливня, моросил мелкий дождь, тучи посветлели, превращаясь в облака, да и сама сфера, истончаясь, таял на глазах. Дождавшись, когда пленка на ней исчезнет полностью, Монзырев вскочил на жеребца мертвого чернеца и галопом поскакал в сторону города.
Войска императора на бранное поле в этот день так и не вышли. Впоследствии епископ Феофил распространил слухи по всему византийскому воинству, что сам великомученник Федор Стратилат, появившись в критический момент, своей десницей заставил русов бежать от императорских полков. Победа! Полная победа над варварами. Все в ромейском лагере охотно поверили в это, потому, что хотели в это верить.
Император Цимисхий уже на следующий день согласился на переговоры с князем русов Святославом, чувствуя, что еще одной такой сшибки его войску просто не выдержать. А, встретившись с князем, с радостью откупился от него золотом и хлебом. Заключил мир.
Война закончилась, русы покидали Болгарию.
– 17 -
Их заметили далеко на подступах к славянскому лагерю, причем заметил не один секрет. Они появились в вечерних сумерках пешими, по пять человек в каждой группе. По одежде наворопники признали печенегов. Как и было приказано Монзыревым, пропустили мимо себя, не тронув, не полонив их. Лишь от каждого секрета отделилось по человеку, змеями проползли под носом у лазутчиков и так же незаметно пробрались в свой лагерь, минуя посты княжьей гриди, выставленные у самого лагеря. По одному входя в Монзыревскую палатку, бросали скупой доклад:
– Батька, у нас гости.
– Где?
– С северной стороны лагеря, пятеро копченых, наблюдают за лагерем, определили место положения выставленного поста, количество часовых.
– С западной стороны пятеро печенегов...
– С юга пришли...
– Сашка, - Монзырев оглядел своих ближников. В шатре присутствовали Горбыль, Олесь, Мишка, Павел и Ратибор. Всех остальных, еще по осени, во главе с воеводой он отправил со Свенельдом через Киев в родное городище. Нужно было отвезти свою часть добычи, да и зачем подставлять и так существенно пощипанную в боях дружину под печенежские сабли. С ним остался только вороп, бойцы-диверсанты, приученные к боевым действиям в любых условиях, в частности в окружении.
– По-моему началось.