Кромешник. Том 3
Шрифт:
— А знаешь, что бывает с такими детскими душами, если их долго рвать на части? — Наталья Петровна решила закрепить успех и добить Бокареву своими рассуждениями, — Они ломаются, вместо светлой души твой мальчик станет непроглядной тьмой, без памяти, без имени. Ему не будет места ни в Нави, ни в Яви, он навсегда останется между ними. Тебе этого надо?
На Кромке, — отчётливо понял я, — Только вот откуда у Голицной подобные знания, если она триста лет безвылазно сидела в своей усадьбе и не казала оттуда своего длинного носа?
— Нет… — прошептала Навья совсем
— Так отпусти, — хищно ухватилась за её шёпот призрачная княгиня, — Разожми объятия и позволь ему уйти, и сама отправляйся следом. Тебе тут не место, Анна. Ты давно умерла, просто не хотела с этим смириться и сыну не даёшь, даже не сыну, а жалкому, бледному подобию его души, слепку, в котором от разума практически ничего не осталось.
Навья сжала губы в тонкую линию.
— Я не могу. Если я разожму объятия, он уйдет и забудет меня.
Голицина громко расхохоталась, звонко, почти весело, но в этом смехе я почувствовал презрение.
— Трусиха! Забудет? Вы только послушайте её, — княгиня обернулась ко мне, будто искала поддержки, — Она, видите ли, думает, что память — это её мёртвая хватка, дурочка. В Нави помнят всех, даже тех, кого стыдно вспоминать. Там твоя бабка знает имя своей прабабки, а та — ещё дальше. Ты думаешь, там не найдут место для маленького мальчика и его матери? — голос Натальи Петровны смягчился, но не потерял ехидства, — Если, конечно, мать у него не настолько упрямая, чтобы зависнуть в Яви, а потом превратиться в нечто неуправляемое, которое подлежит уничтожению, без права на перерождение. Ты на себя посмотри. Ты кого и что защищаешь: ребёнка или своё право страдать? Тебе нравится это чувство, да? Сидеть тут, прижимая к себе дым и реветь, потому что в обратном случае, придётся признать, что твоя земная жизнь кончена.
Анна вздрогнула, словно княгиня вслух произнесла её самую страшную тайну.
Глава 22
— Ты жестока, — глухо произнесла Бокарева.
— Я мертва, — спокойно ответила Голицына, — А у мёртвых, знаешь ли, роскоши врать себе не остаётся. Хочешь чтобы тебя пожалели, иди к живым. Ах-ах, бедная мёртвая девочка. Вот только загвоздка, ты это сделать не сможешь. Я тебя понимаю, сама лет двадцать завывала белугой, шатаясь по усадьбе, а потом осознала, что мои стенания никому не сдались. Это у тебя тут слушатели имеются, а у меня никого не было, одни разрушенные стены, крысы, да бродячие собаки.
Анна медленно подняла глаза на княгиню. Её взгляд стал чуть яснее.
— И что будет, если я отпущу? — она с трудом выговаривала слова, будто каждое отрывала от сердца.
Призрачная княгиня склонила голову набок, прищурилась.
— О, наконец-то ты задашь умные вопросы. Что будет? Во-первых — перестанешь его рвать на куски. Для начала, уже неплохо. Во-вторых, — Наталья Петровна на миг замолчала, голос её стал тише, но серьёзнее, — Ты его увидишь, не этот дымный фантом, а его… настоящего. А там решишь, как вам существовать дальше. Не висеть под потолком, не скрести стены, а жить по-новому.
— Меня там примут? — в голосе Анны я уловил страх маленькой девочки, провинившейся перед строгой матерью.
— А кто ты такая, чтобы тебя не приняли? — княгиня презрительно вскинула подбородок, — Великая преступница? Знаменитая куртизанка? Нет. Всего лишь мать, которая слишком любила и не смогла вовремя отпустить. Таких в Нави много. Сядете в кружок, поплачете вместе, полегчает. Разницу чувствуешь? Здесь ты воешь одна в темноте, а там тебя хотя бы услышат.
Анна перевела взгляд на меня, и я кивнул, подтверждая слова Голицыной
— Он правда почти ушёл? — спросила женщина, смотря на меня с отчаянием.
— Почти, — ответил ей, — но каждый раз, когда ты тянешь его сюда, он задерживается, ему больно и тебе тоже. Отпусти сейчас, и вы оба перестанете мучиться.
— Да-да, послушай его, — поддакнула княгиня.
Анна снова посмотрела на сотканную из дымки фигуру ребёнка, которая дрожала, словно от сквозняка, едва держась в Яви.
— Если я отпущу, — прошептала она, — Он меня не оставит?
Голицина вспыхнула мягким холодным сиянием, её силуэт стал чётче.
— Ох, глухая же ты тетеря, — устало, но почти нежно сказала она, — Ты его мать. Это навсегда, даже смерть тут бессильна, сколько раз можно повторять. Просто сейчас, ты, как дурочка, стоишь между ним и его дорогой, — княгиня опустилась ниже и склонилась к Анне, почти касаясь лба призрачной женщины своим, — Слушай меня внимательно, девка. Ты не способна его защитить здесь. Если останешься, будешь столетиями выть в пустых стенах с этим обрывком тени на руках, пока ты сама не станешь таким же никчёмным клочком. А он… он давно будет там, где ты его уже не достанешь, и тогда он точно забудет, не потому, что захочет, а потому — что ты сама себя вырвешь из его памяти.
Анна закрыла глаза, и по её щекам потекли прозрачные слёзы, растворяясь в воздухе.
— Я боюсь, — призналась она тихо.
— Вот и славно, — удовлетворённо кивнула княгиня, — Значит, ещё не окончательно спятила, Бояться — это по-человечески, а вот из страха ребёнка дёргать — это уже по-бабски. Хватит! Сколько можно?
Голицына отстранилась, выпрямилась, снова став надменной и холодной, вернулась обратно к потолку.
— Так, — деловым тоном произнесла она, — Сейчас ты сделаешь одну простую вещь. Посмотри на него, не как на то, что ты потеряла, а как на того, кого любишь. Не свою боль разглядывай, а его. Видишь?
Анна осторожно раскрыла глаза и будто впервые, посмотрела на силуэт сына, сотканный из серой дымки, который едва мерцал, как угасающий уголёк.
— Мой мальчик устал, — прошептала Анна, — Сашеньке страшно. Я… я делаю ему больно.
— Наконец-то, дошло, — не удержалась от колкости княгиня, — Теперь отпускай. Скажи ему то, что должна была сказать в тот день, когда он умер.
Анна сглотнула, её голос дрогнул:
— Иди, мой хороший. Я с тобой. Всегда. Прости меня… Прости, что держала, больше не буду, иди.