Кровавые девы
Шрифт:
Почувствовав ледяное прикосновение мертвых пальцев — холодных, как у Исидро, — она открыла глаза и увидела, что Евгения опустилась на колени перед ее стулом. Девочка сжала ей руки… и тут же отшатнулась, потирая пальцы, которые жгло от легчайшего соприкосновения с серебряными цепочками, обвивавшими запястья Лидии.
— Мадам Эренберг лгала вам, — произнесла Лидия, усилием воли заставляя голос звучать ровно. — Она — вампир. Она лгала тебе… возможно, насылала на тебя видения или сны…
Расширившиеся от ужаса темные глаза подтвердили правильность догадки.
— … а
Но девочка, вскрикнув, обхватила руками ее ноги, сминая юбки, зарылась лицом ей в колени, и тогда Лидия неловкими движениями сняла с запястий цепочки и сложила их тускло поблескивавшей кучкой на стоявшую рядом со стулом скамеечку, чтобы можно было погладить темные густые волосы.
— Не может быть! — всхлипывала Женя. — Не может быть, я никого не убивала! Я не хотела так… а теперь вы говорите, что я потеряла душу! Я проклята, я попаду в ад, но я же ничего не сделала! Ничего! Я не хотела этого…
Хотел ли этого Исидро, когда его давно исчезнувший мастер взял его в темноте одного из лондонских погостов? Дал ли он согласие, чувствуя, как жизнь утекает из него, и зная, что лежит за теми вратами, сквозь которые его влекла чужая воля?
— Я попаду в ад…
— Нет, — Лидия подумала, что за эти слова она сама может попасть в ад — если, конечно, такое место существует. — Ты же сказала, что никого не убивала, так что в этом отношении ты по-прежнему невинна, как дева перед алтарем.
— Она тоже так нас называет, — прошептала Евгения дрожащим голосом. — Своими девами.
Лидия не стала говорить, что Исидро называл так птенцов, которые уже превратились в вампиров, но еще не совершили первого убийства. По его словам, в этот период они находились в полной власти своего создателя и были наиболее уязвимы, потому что им не хватало внутренней силы, питаемой смертью жертв. Вместо этого она снова попыталась расспросить девушку:
— Расскажи мне о ней. И о том, что с тобой произошло.
Как и Исидро, Петронилла Эренберг соблазняла своих жертв через сны.
Лидия подумала, что в умении проникать в сновидения намеченных жертв Петронилла явно уступала испанцу, но методы их были схожи. Бедность Евгении, жалость к семье и живущим в убогих трущобах друзьям, глубоко укоренившийся в славянской душе мистицизм, который только и мог даровать утешение неимущим — вот на что отвечали во сне голоса, вот о чем говорила невероятной красоты женщина, которая пообещала: «Ты поразишь это зло. Ты сможешь спасти и изменить мир».
— Она сказала, что в страданиях людей другие люди не виноваты. Господь создал нас добрыми — и с этим даже мой отец согласен, — так разве может быть так, чтобы за всем злом от заводов, начальников и землевладельцев стояли люди? Они — демоны, так она сказала, бесы в человеческом обличии. Люди слушают демонов и совершают ужасные поступки. Папа назвал все это полной чепухой, но сны не прекратились. Выборгская сторона мне снится редко, чаще всего я вижу во сне деревню, где я родилась и где мы жили до того, как папа перебрался в Петербург. Там мы часто мерзли и голодали, зато я могла гулять по лесу и в березовых рощах… Но в том сне я увидела,
— С остальными? И с Колей?
Женя кивнула:
— Они видели это место во сне и приходили туда, чтобы найти ее. И рано или поздно она оказывалась там. Я шла по улице, когда увидела ее. Она стояла на ступеньках. Наши глаза встретились, совсем как в книгах… Я узнала ее еще за квартал от лечебницы. Это было все равно, как встретить кого-то, кого ты знала всю свою жизнь, кто тебя любит… и о ком ты забыла. Она сказала, что ждала меня. Что я ей нужна. Что я нужна Господу.
Ну конечно. Лидия снова зажмурилась, на этот раз — от злости на Петрониллу. Точно так же она злилась на Исидро, когда Маргарет Поттон впервые подошла к ней в обеденном зале отеля — о да, разумеется! — «Санкт-Петербург» в Париже. Дон Симон сказал мне, что я смогу найти вас здесь…
«Вот почему она выбирает подростков четырнадцати-пятнадцати лет… Ребенок младшего возраста, наверное, не переживет превращения в вампира. А на людей постарше такая простая и незатейливая ложь не подействует», — подумалось ей.
Лидия редко испытывала чувство ненависти. Но за это деяние, за отвратительную ложь, за похищенную жизнь, отравленную надежду и поруганную веру — вот что значит быть вампиром… жестоко обмануть исполненного добрых намерений ребенка только потому, что тебе так удобней — за все это она ненавидела Петрониллу до дрожи.
— Кровь святых, вот в чем дело, — объяснила устроившаяся у ног Лидии Евгения, доверчиво положив руку ей на колени. — Папа говорит, что святые были надоедами, которые вечно совали нос в чужие дела, но все не так просто. Я знаю, должно быть что-то еще. Обязательно должно! И мадам рассказывала, что во сне к ней приходил святой Георгий — победитель змия — и отворил вену у себя на руке, как она сделала для меня, и напоил ее своей кровью, как она напоила меня… Его кровь стала ее кровью, так она сказала. А ее — стала моей. Она обнимала меня…
Глаза девушки снова наполнились слезами:
— Она обнимала меня, и мне казалось, что она держит мою душу. Я чувствовала, как ее разум проникает в меня, проходит сквозь меня, как обжигающий свет, пугающий, ослепительно прекрасный и наполненный любовью. Я была как чистая вода в хрустальной вазе, только вазой было живое любящее сердце. Казалось, что мое старое тело умерло и ему на смену пришло новое, наполненное кровью святого Георгия… что эта кровь изменит меня, и я смогу видеть демонов под личиной людей… Смогу сражаться с бесами, злобными тварями, которые приносят в мир горе и страдания, — она запрокинула лицо, и в падающем от очага отсвете ее кожа, которая на самом деле была белее шелка, обрела подобие румянца. — После этого мадам сказала, что мне нельзя покидать старый монастырь, потому что мы должны взрасти во тьме, как растет пшеница или розы, пока не наберемся сил и не сможем жить при свете. Но этого никогда не случится… никогда?