Кровные братья
Шрифт:
Если уже первое появление Райцера на сцене вызвало шумный и бурный прием, то после исполнения концерта зал разразился шквальными овациями. Сколько раз он выходил на поклоны — шесть-семь-восемь, — трудно сказать: много. Они раскланивались и вместе с Владимирским, и, в большинстве случаев, Юрий предоставлял эту честь лично ему, три-четыре раза Райцер приглашающим жестом поднимал весь оркестр… И — цветы. Не те помпезные корзины, которые он уже видел заготовленными к окончанию концерта его устроителями, а просто букеты от его поклонников: поскромнее и побогаче, роскошные и совсем простенькие. Но в каждом из них — искреннее
В артистической Райцер первым делом сбросил фрак и рубашку, которую смело можно было выжимать, как после стирки. На второе отделение заготовлена новая, свежая.
Иногда Райцер переодевал и фрак. Но сегодня он посчитал, что в этом не будет необходимости. Все-таки зима. Жарко, конечно, но не до безумия.
На несколько минут расслабленно откинулся в кресле. Прием — фантастический! Он не сомневался, что москвичи встретят его очень тепло. Но чтобы так!.. Впрочем, именно сегодня он, вероятно, был вполне достоин этого. Бетховен несомненно удался.
Так. Юрий просил хоть немного послушать их «Леонору». Зачем — не очень понятно. Никаких встреч с коллективом, а тем более обсуждений не предполагалось. Ну обещал так обещал. Накинув свою домашнюю кофтенку, Райцер прошел по показанному Юрием коридорчику и открыл дверь в какую-то полуложу-полубалкончик, в котором он оставался невидимым из зала. Оркестр был на высоте. Прекрасная трактовка, прекрасное исполнение. Собственно, ничего другого он и не ожидал. Все, пора возвращаться и действительно хоть немного отдохнуть. Чайковский есть Чайковский.
В артистической царил прежний, им же самим созданный хаос: разбросанные вещи, валяющиеся под стулом зимние ботинки, наброшенная на кресло дубленка, которую ему подыскали на время российских гастролей. На столе — раскрытый, фирменный, с его личной монограммой скрипичный футляр.
Пустой. Скрипки в футляре не было.
И вновь Владимирский с восхищением отметил всегда потрясавшие его выдержку и самообладание Райцера. Когда у человека несколько минут назад похитили не просто очень дорогую вещь, а нечто значительно более ценное и родное: часть его человеческой и творческой сущности, часть его души, было бы естественным закатывать истерики, ломать руки, метаться из угла в угол в бессильной ярости.
Ничего подобного не было. Неестественно бледный, покусывающий губы Райцер встретил Владимирского у выхода со сцены и, отведя немного в сторону, почти что прошептал на ухо:
— Юра, пропала моя скрипка!
— То есть как? — не сразу включился в сказанное Юрий Васильевич.
— Или это чья-то дурацкая шутка, или ее действительно украли, но скрипки на месте нет.
Лишь мгновение потребовалось Владимирскому, чтобы осознать услышанное, а осознав, гаркнуть во всю мощь своих могучих легких: «Что?!?!»
Оркестранты, разбредавшиеся в разные стороны на время перерыва, замерли
— Извините, — поспешно бормотнул он в сторону музыкантов и, подхватив Райцера под локоть, буквально потащил его в артистическую.
Необходимо было срочно предпринимать какие-то шаги: куда-то звонить, кому-то сообщать, вызывать милицию. А что именно и в какой последовательности, Владимирский понятия не имел. В подобной ситуации он оказался первый раз в жизни.
Впрочем, первоочередное сейчас — начинающееся через несколько минут второе отделение концерта.
— Гера, что делаем? Отменяем концерт?
— Ты с ума сошел! Ни в коем случае!
Владимирский и сам понимал, что это невозможно. Скандал — а невероятный, гнусный, позорный скандал и так уже имел место — с отменой концерта принял бы и вовсе грандиозные размеры.
— Где твоя скрипка, Юра?
— Дома. Посылать за ней — меньше чем за час не обернешься.
— Не годится. Не надо привлекать излишнего внимания. А чрезмерно затянутый антракт — прецедент.
— Здесь у меня Гварнери. Инструмент отличный, но к нему конечно же надо привыкнуть. Он и размером несколько побольше, ну и потом, этот гварнериевский бордово-вишневый лак…
— Нет, это сразу же бросится в глаза. А если до зала дойдет весть о краже, будут не Чайковского слушать, а шушукаться о случившемся.
— Очень хороший Страдивари из госколлекции у нашего концертмейстера. Может быть…
— Давай посмотрим. Приглашение зайти в антракте в артистическую к Райцеру ничуть не удивило концертмейстера оркестра Михаила Семеновича Бершадского. Подобное случалось довольно часто. В последнюю минуту рождались какие-то не предусмотренные ранее пожелания, возникала необходимость оговорить детали предстоящего исполнения, уточнить последние нюансы. Некоторое недоумение вызвало настойчивое, дважды повторенное напоминание главного дирижера о необходимости обязательно захватить с собой скрипку. Ну что же, и в этом не было ничего сверхъестественного. Есть вещи, которые не так-то просто объяснить словами, но одна вживую сыгранная фраза может сказать музыканту значительно больше, чем целый многостраничный теоретический трактат.
Весть о случившемся потрясла пожилого, опытного и немало повидавшего на своем веку музыканта.
— У нас в оркестре? В наших артистических?
— Михаил Семенович, я понимаю и разделяю ваши чувства. Но сейчас речь не об этом. Не согласитесь ли вы предоставить на время Геральду Викторовичу свою скрипку? Надо же как-то спасать концерт, а другого достойного инструмента у нас сейчас нет.
— О чем вы говорите, Юрий Васильевич? Почту за величайшую честь! Геральд Викторович, прошу вас!
Райцер бережно приложил скрипку концертмейстера к подбородку, беззвучно пробежался пальцами по струнам, затем взмахнул смычком и исполнил несколько головокружительных пассажей.
— Действительно замечательный инструмент. Я рад за вас, Михаил Семенович.
— Спасибо, Геральд Викторович. Но есть одна маленькая поправка. Скрипка не моя, а государственная.
— А… Ну да, ну да… А, извините, как же вы? На чем же вы сейчас сможете играть? Не хотелось бы лишиться сегодня вашего ведущего голоса…