Круг иных
Шрифт:
Ко мне с улыбкой оборачивается Экхард.
– Вот видишь, – говорит он. – Я же обещал тебя провести.
– Отлично сработано! – Я не нахожу слов. – С Илоной все в порядке?
– Естественно. Мы просто немножко притворились.
Здесь царит настоящая давка, зала гудит ропотом радостного ожидания. Для многих – это лишний повод встретиться со старыми друзьями: распростертые объятия, приветственные возгласы. Но вот толпа несет нас в зал, где состоится концерт.
Зал огромен: высокие каменные стены восходят на высоту двухэтажного здания, со всех четырех сторон над ним нависают украшенные деревянной
Мы входим в числе последних. Остались самые дальние места, возле выхода. Экхард окликает каких-то знакомых и машет им рукой. Я же от нечего делать стою возле стула и всматриваюсь в толпу, пытаясь отыскать в ней священника. Дело это затруднительное, поскольку лица в основном обращены к сцене, и я вижу одни затылки. Так что бросаю бесполезное занятие и просто смотрю на происходящее. Прислушиваюсь к себе и ощущаю странное волнение: я напряжен, словно перед трудным и опасным делом, хотя прекрасно понимаю, что единственное, чего мне стоит сейчас бояться, – это незнакомая музыка.
Блуждающим взглядом окидываю зал, отдавшись свободному течению мыслей. Реально ли отыскать в такой толпе виолончелиста, и что делать, если я его все-таки не найду? Экхард пообещал, что они с друзьями помогут мне перейти границу. Стоит ли идти в ночи, в зимнюю стужу, или обождать до завтра и двинуться при свете дня? Что будет дальше, когда я окажусь по ту сторону колючей проволоки? Сказать по правде, это уже меня не волнует – лишь бы вырваться из нынешнего ужаса. Последующая дорога домой с ее невообразимыми и смутно представляемыми сложностями – лишь вопрос времени и выносливости.
Значит, в этом доме подрастал юный Вицино. Трудно вообразить, как маленьким мальчиком он носился под тяжелыми деревянными балконами, как звук его шагов отдавался эхом каменных сводов. Наверняка где-то здесь есть маленькие комнаты, и он, свернувшись в кресле, сидел у окна, глядя на водные просторы, и мечтал о чем-то своем.
Вдруг взгляд случайно падает на дверной проем, полускрытый занавесью. Едва я успеваю дать себе в этом отчет, к занавеси торопливо подходит фигурка и ныряет в темноту. Миг был краток, но человека я узнал: это священник, мой знакомец. Вскакиваю с места, проталкиваюсь к проходу и мчусь вдоль рядов к потайной двери. Зрители ходят по залу, и мое мельтешение не вызывает особого протеста.
Юркнул в дверной проем: передо мной открылась спиральная лестница. Взбегаю по каменным ступеням и оказываюсь на пустом балконе над зрительным залом. Вижу еще одну дверь, она открыта, заглядываю туда, передо мной – коридор, залитый светом флюоресцирующих ламп. Сюда выходит множество дверей, но все они закрыты. В самом конце, в холодном свете вижу перила еще одной лестницы и слышу звук шагов: кто-то по ней спускается.
– Стойте! Подождите! – кричу я.
Мчусь по коридору, сбегаю по ступеням и оказываюсь
Я замер и молчу, не в силах шелохнуться от обуявшего меня смущения. Виолончелист не мог не заметить моего вторжения, ведь он опередил меня не так уж надолго – неужели успел настолько отрешиться от внешнего мира?
И когда старик наконец поднимает голову и оборачивается, меня сражает выражение его лица: этот человек испытывает скорбную муку.
– Простите меня, – пристыжено говорю я. – Вас оставить?
– Нет-нет, – загробным голосом отвечает старик. Чтобы вырваться из сковавшего его оцепенения – каким бы кошмаром оно ни было вызвано – и понять, кто я такой и что мне нужно, ему потребовалось усилие. – А-а, вы пришли. Хорошо.
– Друзья обещали мне помочь, если вам не очень удобно.
– Нет-нет, – говорит он. – Все уже предопределено.
Не вполне понимаю, что он имел в виду. Старик встает с коленей, возвращается его обычное дружелюбие.
– Как вы узнали, где меня искать?
– Я видел, как вы ушли из зала, и побежал следом.
– Но я пробыл в этой молельне никак не меньше часа, – хмурясь, отвечает старик.
– Невозможно. Я видел, как вы сюда входили. Прошло всего пару минут.
Священник пожимает плечами, поворачивается и берет меня под руку. Мы вместе выходим из часовни.
– Вот-вот начнется концерт. Вам надо возвращаться.
– Я не ради концерта сюда пришел, – говорю я. – Ради вас.
– Зачем же? Я – маленький человек. Месса Моцарта – вот настоящее чудо!
Почему все помешались на каком-то концерте? Мы поднимаемся по лестнице, движения старика обрели непривычную медлительность.
– Вам нездоровится?
– Нет-нет, не о чем волноваться.
– Где мы встретимся после концерта?
Во всяком случае, я уже смирился: сначала концерт, потом все остальное.
– Вы меня найдете. Все предопределено.
И опять же, он говорит так, словно предстоящий концерт – венец всему. Для него – не спорю. Для меня же сейчас самое главное то, вокруг чего вертятся мысли, – позаботиться о своем выживании. Не сочтите меня самовлюбленным эгоистом.
И вот мы возвращаемся по освещенному длинными светящимися полосами коридору.
– Мне понравился наш дорожный разговор, – говорит священник.
– И мне тоже. Узнал для себя много нового.
– Ну что вы, мне нечему вас научить! Я только пролил свет на то, что вы знали и без меня, как считаете?
Наш мозг – большой дом, и мы пользуемся далеко не всеми комнатами.
Он указывает на запертые двери, которых в этом коридоре множество. Мы еще не дошли до балконов, и уже отсюда слышны сотрясающие зал овации.
– Вышли солисты, – говорит священник. – Мы как раз вовремя.
– Я вас потом отыщу.
– Да-да, конечно. – Он протягивает мне пухлую руку и устремляет на меня невыносимо печальный взгляд.
– Властвуйте бережно, – роняет он.
За балконной дверью наступает тишина: зал смолк, заиграла музыка.