Крыса
Шрифт:
Вдоль рельсов портового крана бегу к большим железным машинам, крытым сверху брезентом. Достаточно нескольких движений зубами – и сквозь прогрызенное отверстие я забираюсь внутрь.
Все попытки выбраться из трюма напрасны. Створки люков прилегают друг к другу так плотно, что не остается ни малейшей щели, чтобы можно было бы протиснуться. Все вентиляционные трубы забраны густой сеткой и решетками, которые я тщетно пытаюсь перегрызть. Я в ловушке. В огромной ловушке, полной стальных машин, стоящих вплотную друг к другу.
Мне грозит голодная смерть. Я съедаю все, что годится
Больше всего меня мучает жажда. Я высасываю влагу из самых нижних слоев рассыпанных по полу трюма опилок, пью собирающуюся на дне стальных корпусов маслянистую жидкость. Но этого слишком мало. Изголодавшийся и измученный жаждой, после долгих поисков я нахожу струйку воды, по капле сочащейся из стены. Она солоноватая, с крошками ржавчины. Я жадно слизываю каждую появляющуюся на стене каплю. Жду, пока она соберется, набухнет и скатится вниз.
Я долго живу так, очень долго. Сначала я в ужасе беспрерывно метался в поисках выхода. Меня душили отчаяние и ярость. Я пытался забраться вверх по стенам трюма, но, хотя несколько раз мне удалось добраться до прикрывающих трюм сверху стальных плит, я нигде не нашел ни единой щели.
Я часто залезал на стальной корпус машины, опираясь на хвост, вставал на задние лапы и поднимал голову повыше, стараясь уловить отголоски доходящих снаружи запахов, пытаясь услышать предвещавшие скорый конец моим мучениям звуки.
Путешествие продолжалось. Качку я переносил нормально, но бури меня пугали. Особенно страшны были сильные удары волн о стены корабля и резкий крен, когда толстые стальные тросы натягивались и стонали, как будто вот-вот лопнут. И после того как шторм кончался, я еще долго чувствовал болезненные судороги в спине и в шее.
Я был единственной крысой в огромном помещении трюма. Я без устали кружил вдоль стен, изучая каждую деталь поверхности. Я обследовал изнутри и все стальные машины. И вдруг – это стало происходить все чаще – мне явственно почудился скрежет крысиных зубов, шорох пробирающегося под брезентом зверька, пронзительный боевой клич – как на острове, который я недавно покинул. Частенько сквозь сон мне казалось, что я ощущаю прикосновения вибрисс обнюхивающей меня крысы и тепло ее ноздрей. Поначалу я мгновенно просыпался и пускался в длительные лихорадочные поиски.
Никаких следов пребывания в трюме чужой крысы я не обнаружил, хотя проверил все углы и закоулки. Но видения повторяются, они являются во время каждого сна, как только я устраиваюсь отдохнуть. Моя реакция на звуки, издаваемые несуществующей крысой, становится все более нервной. Стоит мне только услышать шорох, почувствовать прикосновение вибрисс, как я яростно бросаюсь за чужаком, догоняю, преследую, ищу его.
Я болен. Осовело сижу на куче опилок. Меня бьет дрожь. В животе страшно жжет и ноет. Все, что я ем, вытекает из меня в виде густой слизи. Я худею, теряю шерсть, на коже появились кровоточащие язвы – засыхая, они покрывают
Больше всего мне бы хотелось застыть неподвижно. Я бы так и сделал, если бы не эта проклятая чесотка.
Из ноздрей сочится густая, солоноватая на вкус слизь. Она стекает прямо мне в рот. Мне становится все труднее дышать. Я чихаю, фыркаю, кашляю.
Я становлюсь все более сонным и апатичным. Я сижу, сжавшись в комочек, равнодушный ко всему – и к качке, и к ударам волн, и к далекому завыванию ветра, и к голосам собственного воображения, к снам и миражам, к воспоминаниям, к чесотке, к голоду, к жажде, к боли.
Я перестаю мыться, чиститься и ловить блох. Я медленно умираю и, хотя знаю об этом, не могу сопротивляться. Я не могу защищаться – я чувствую, что у меня нет никаких шансов выжить в этой плотно закрытой стальной коробке.
Блохи начинают разбегаться из выпадающей шерсти, с разгоряченного лихорадкой тела. Они предчувствуют надвигающуюся смерть. Выбора нет – съедаю извивающегося среди опилок червяка. Поворачиваюсь на бок, застываю без движения и жду... жду... Засыпаю.
Просыпаюсь. Корабль больше не качает, моторы не гудят. Снаружи доносятся приглушенные звуки портовых кранов.
Открываются стальные створки люка. Меня слепит свет, которого я так давно не видел. Собрав последние силы, я заползаю в темное чрево машины.
В трюм спускаются люди. Они трогают крепежные тросы, разговаривают.
Заключенный в толстом панцире машины, я вместе с ней взмываю вверх. Внутрь проникают порывы холодного ветра. Качка прекращается – я на суше.
Слышу уличный шум, рев моторов, крики пролетающих птиц, незнакомые мне шорохи.
Я хочу жить, хочу жить... На подгибающихся ногах выползаю из-под стального листа и бреду в направлении портовых складов.
Больной, в лихорадке, полуживой, я забиваюсь в угол и лежу. У меня все болит... Нет сил вылавливать зубами копошащихся на брюхе блох. Они больно кусают меня, вонзая в кожу свои маленькие иголки, и пьют мою кровь.
Я лежу в своем укрытии, спрятанном глубоко в лабиринте нор и проходов. Силы покидают меня, я чувствую себя все более безвольным, все более испуганным.
Шорох... Это самец из соседней норы пришел посмотреть, жив я еще или уже умер. Почуяв запах вспотевшей, горящей в лихорадке кожи, он уходит.
Снова шорох. А вдруг это змея? Здесь нет змей, нет! Змеи никогда сюда не доберутся – их остановят вонь сточных канав, гниющие отбросы, грязная, вонючая вода. И все же даже здесь я боюсь змей – здесь, в месте, которое кажется безопасным и спокойным. Шорох удаляется, затихает, умолкает. Я пытаюсь заснуть. Кладу голову на передние лапки, выпрямляю задние, потягиваюсь.
Лихорадка все усиливается. Я падаю в огромную яму. Лечу, как птица, – все дальше, все ниже. Вдруг меня охватывает страх: там, внизу, подо мной, в этом колодце ждет смерть. Я разобьюсь о невидимое отсюда дно, о воду, которая при падении с такой высоты покажется тверже бетона.