Крыса
Шрифт:
Вода охлаждает разгоряченную кожу, смывает запекшуюся кровь. Мне становится лучше, но я продолжаю лежать неподвижно – отупевший, слабый, больной.
Ты не предвидел, не предчувствовал такого конца. Впрочем, откуда тебе было знать, что с тобой произойдет именно это – что кому-то придет в голову ослепить старую крысу, которая и так скоро сдохла бы, забившись в какой-нибудь угол. И вот она лежит здесь, как обрывок старой тряпки или убитый голубь. А ведь ты еще жив, ты еще существуешь – застрявший между вспененным
Стекающая сверху вода медленно возвращает мне силы, пробуждает желание жить. Как ты будешь жить без глаз? Как? Вернется обоняние, ноздри наполнятся множеством знакомых запахов, и ты вдохнешь их полной грудью. Запах поведет тебя, куда захочешь, он расскажет тебе, где ты находишься, объяснит, что тебя окружает. Ведь у тебя же есть вибриссы – длинные седые усищи, жесткие, торчащие во все стороны. Ты помнишь, как безошибочно ориентировался в темноте, полагаясь только на осязание, на эти упругие колебания при встрече с любым препятствием.
Я хочу попасть в свое гнездо. Он прогнал меня. Меня вышвырнул из гнезда молодой, сильный самец – такой же, каким и я был совсем недавно. Трудно с этим смириться, трудно расстаться с воспоминаниями о теплых стенах, прилегающих к трубам теплоцентрали... Хочется умереть там и только там.
Не смиряйся с изгнанием, но и не возвращайся. Он загрызет тебя, убьет, задушит.
Самке ты тоже больше не нужен, у нее теперь есть темпераментный крупный самец – самец, рожденный ею самой. Она тоже вцепится тебе в горло.
И все же так хочется вернуться! Это единственное желание, которое я ощущаю, лежа неподвижно среди стекающих по стенам струй воды.
Вернуться на подгибающихся, едва держащих тебя ногах. Вползти в нору, добраться до гнезда, лечь рядом с теплой стеной, отдохнуть.
И ждать смерти, ждать конца.
Я шевелю лапками, ворочаюсь на скользком полу, пытаясь принять более естественную позу. Боль в глазницах не прекращается, неповоротливая голова на окостеневшей шее кажется тяжелой как никогда.
Откуда-то рядом сверху доносится грохот, я чувствую, как вокруг дрожит земля. Откроешь глаза и увидишь сероватый, бледный свет.
Открываю, закрываю, снова открываю, нет... У меня нет глаз, но осознаю ли я это?
И все же откуда в мозг врывается яркий луч?
Откуда эта сероватая пелена? Эти отсветы? Эти тени? У тебя нет глаз. Ты – слепая крыса, умирающая среди мокрых растрескавшихся кирпичей.
Я поворачиваюсь, едва удержавшись, чтобы не свалиться в ревущий поток нечистот. Поворачиваюсь и прижимаюсь к скользкой стене.
Гром больше не гремит. Он прокатился и затих. Связанная с ним вспышка света не имеет значения, она меня больше не волнует, ее сила угасла. Теперь я не боюсь грома, не боюсь, потому что больше никогда не увижу
Переворачиваюсь на лапы, чувствуя под собой покрытую слоем скользкой глины поверхность, и подпираю хвостом уставшее тело. Прижимаюсь к земле – нет сил даже на то, чтобы приподнять отяжелевшую, израненную голову.
К тебе вернулось обоняние, ноздри заполняются запахами дождевой воды и поднимающихся из канала испарений.
Утоли жажду стекающей по стенам водой. Лихорадка еще не оставила тебя, челюсти стучат друг о друга. Пей! Долго, долго пей.
Вибриссами ощупываю место, куда я попал, – не угрожает ли мне что-нибудь, могу ли я чувствовать себя здесь в безопасности? Не обвалятся ли кирпичи под тяжестью моего тела? Не смоет ли меня стекающим сверху потоком воды?
Дождь уже кончился. Надо уходить, надо подкрепиться – съесть корочку хлеба, зернышко, кусочек рыбы...
Зрения не вернешь, это невозможно, ведь люди выкололи мне глаза, раскаленной проволокой выжгли глазницы... Этого уже не исправишь, от этого не уйдешь...
Я поднимаю голову, распрямляю спину, внимательно обнюхиваю все вокруг – бетон, камень.
Подожду, силы еще вернутся. Вот пройдет мимо крыса, которую я не раз уже встречал, и я соберусь с силами и укушу ее в ноздри, когда она начнет меня обнюхивать. И она с писком бросится бежать от меня, будет обходить меня стороной, будет меня бояться.
Она убегает, слышен скрежет когтей о камни. Надо бы почистить шерсть, поймать хоть пару блох. Мышцы головы все еще болят, резь в глазницах чувствуется при каждом движении. Зачем я мою лапками глаза, которых у меня уже нет? Боль валит с ног. Я лежу на боку и дрожу от пронзающего насквозь холода.
Наверху уже ночь. Воздух охладился. И день и ночь теперь одинаково темны для меня, и из этого мрака мне никогда уже не вырваться.
Я сползаю пониже, оставляя в стороне дыру в полу, сквозь которую я мог упасть прямо в густой поток нечистот. Протискиваюсь в узкую щель и останавливаюсь у стены, рядом с самым краем, за которым шумит вода.
Я возвращаюсь в гнездо, откуда меня выгнали, в гнездо, где выросло последнее поколение моих крысят. Я возвращаюсь в то место, которое перестало быть моим. И все же я возвращаюсь.
Я приближаюсь к нему. Осталось пройти уже совсем немного. Нахожу вибриссами вход и углубляюсь в длинный, ведущий вверх коридор. В сети подземных туннелей я на какое-то время теряю ориентацию. В конце концов нахожу гнездо. Самка и малыши обнюхивают меня. Я залезаю в самый дальний угол, в тупичок, защищающий меня со всех сторон. Когда молодой самец нападет на меня, ему будет очень трудно выгнать меня отсюда.