Кукловод
Шрифт:
Вид Тычилина настолько страшил моих девиц, что они избегали смотреть на веселого сказочника и боязливо прятались за моей спиной. Подталкиваемый ими, я прошел к кровати Юрчика и, сев на соседнюю койку, пожал вялую руку артиста.
– Здравствуйте, друзья мои! – промычал Тычилин, с трудом шевеля распухшими губами. – Извините за мой внешний вид, но в ином обличье предстать перед вами не могу.
– Ты и так хорошо замаскировался, не узнать, – ляпнул я и с трудом высвободил ногу, на которую наступила Нина, давая понять, что не следует так шутить.
Мои спутницы, положив
– Как ты себя чувствуешь? – выразила сочувствие Нина, глядя на собрата по сцене жалостливым взглядом.
– Хреново, честно говоря, – посетовал Тычилин. – Такое чувство, будто меня пропустили через мясорубку.
– Ничего, Юра, все будет хорошо! – успокаивая бывшего одноклассника, проговорила Шерманова и погладила его по ноге.
Далее в течение последующих нескольких минут молодые женщины выражали соболезнования Тычилину по поводу полученных им увечий и сожалели в связи с его временной нетрудоспособностью. Веселый сказочник в ответ жаловался на свою судьбу, охал, ахал, вздыхал, но один раз, правда, порадовался – диагноз перелома челюсти не подтвердился.
Пришел мой черед наступить на ногу Нине, намекая на то, что пора бы уже поговорить и о моем деле, ради которого я, собственно, сюда и приехал.
– Ах да, – опомнилась Стороженко, виновато глянув в мою сторону. – У Игоря вот к тебе есть пара вопросов.
Актриса кратко и вполголоса, чтобы не слышали лежавшие в палате пациенты, рассказала о том, что произошло два дня назад во время спектакля в детском саду, сообщила, что я не журналист из «Светской жизни», а тренер по вольной борьбе, расследующий дело о краже драгоценностей, объяснила, что для того, чтобы смыть с их театрального коллектива пятно позора, необходимо предъявить мне алиби на интересующее меня время.
Юрчик слушал, не выражая эмоций, а возможно, они и отражались как-то на его физиономии, да были нам незаметны вследствие опухлости оной и плохой работы мышц лица. Он полулежал некоторое время, молча переваривая услышанное, затем объявил:
– Ну, хорошо, спрашивай.
Наконец-то пришла моя очередь вступить в разговор, а то я порядком заскучал, сидя без дела. Я наклонился через узкий проход между кроватями к веселому сказочнику.
– Ответь мне сначала вот на какой вопрос. За что тебя так жестоко вчера избили?
Мой вопрос застал Юрчика врасплох. Хотя на его физиономии, как я уже заметил, не могли отражаться эмоции, в глазах отразился страх. Однако студенистый быстро справился с собой и рассмеялся каким-то утробным, я бы даже сказал, загробным смехом.
– Ха-ха-ха-кха-кха! – Тычилин вдруг поперхнулся. Прокашлявшись, проговорил: – Кто же знает, за что они били. Может быть, они как раз с тобой и хотели за что-то поквитаться, а тут я им под руку попал. Кстати, менты утром приходили, тоже все пытали, кто такие и за что глумились. Я им сказал, что без понятия. Описал в общих чертах, что вчера произошло, а вот о тебе умолчал.
– Это ты правильно сделал, – похвалил я и хотел было в качестве поощрения похлопать Юрчика ладонью по щеке, да, вовремя вспомнив, что она у него
– Тоже верно, – прогундосил студенистый и осторожно ощупал физиономию, будто проверяя, стала ли она меньше.
– Тогда следующий вопрос, Юра. – Я глянул на повернувшегося в нашу сторону и с любопытством уставившегося на меня парня со сломанной ногой и понизил голос: – Где ты был два дня назад в десять часов утра, в то время, когда начался в детском саду кукольный спектакль про Емелю?
Перебирая в памяти события двухдневной давности, Тычилин долго напрягал мозги, но не зря. В них все же наступило просветление – он что-то вспомнил. Это стало понятно по радостному огоньку, вспыхнувшему в глазах артиста.
– Ты знаешь, – проговорил он медленно, как человек, восстанавливающий в памяти какой-то эпизод из своей жизни, – за пару минут до того, как Нина отправилась на сцену, я вышел на улицу подышать свежим воздухом и покурить. Минут через семь-восемь вернулся в фойе и прошел в гримерку. Посидел там, чуть подгримировался, а когда услышал по радиосвязи, что наступило время моего выхода на сцену, отправился в актовый зал.
Глядя на Юрчика, я никак не мог побороть в себе чувство отвращения к нему. И вовсе не из-за того, что он такой избитый, а из-за того, что он такой студенистый. И глаза-то у него вовсе не голубые, какими раньше мне казались, а блеклые и водянистые, ну, медуза медузой.
– Это может кто-то подтвердить? – пытая Тычилина взглядом, спросил я.
Не выдержав моего взгляда, Юра опустил глаза и пробубнил:
– В общем-то, да. Когда я курил, женщина какая-то в детский сад пришла. Вот только я не знаю, помнит ли она, сколько времени в тот момент было.
Я подавил вздох разочарования. Кажется, я знаю, что это была за женщина, к кому и в котором часу она пришла в «Теремок». Неужели и у студенистого есть на момент преступления алиби? Если это так, то кто же тогда спер драгоценности?
– Ладно, спасибо за информацию, – выдавил я улыбку. – Ты мне очень помог.
Юрчик, промокнув слезящийся заплывший глаз уголком простыни, промычал:
– Да ладно, чего уж там…
Мы, вернее, женщины и студенистый еще немного побеседовали о разных разностях, касающихся здоровья Тычилина, планов кукольников на ближайшие спектакли, поделились новостями, и наша компания начала собираться.
– Ладно, Юра, выздоравливай! – на прощанье пожелала Шерманова, поднимаясь вслед за мной и Стороженко с кровати. – Когда выпишут, не говорили?
Тычилин сделал вид, будто тоже пытается встать с кровати, но женщины активно захлопотали вокруг него, укладывая на место.
– Не знаю! – без сил откидывая на подушку большущую, как у Чипполино, голову, простонал студенистый. – Но как бы там ни было, завтра к вечеру я домой поеду.
На удивленный взгляд обеих женщин он пояснил:
– Завтра пятница. В выходные в больнице обычно никакие процедуры не делают. Чего здесь просто так валяться? Поэтому завтра вечером, как только врачи уйдут домой, я тоже уеду.