Кукловод
Шрифт:
– Вот хорошо, а то, я больше всего боялась, что здесь негде будет мыться. Когда мы сюда пришли, я даже плакала.
– Ну, с этим мы как-нибудь справимся.
– Ты серьезно говоришь или опять шутишь? – спросила Маша, наблюдая, как у меня разъезжаются в улыбке губы. – Ты надо мной смеешься! Не пойму, что я сказала смешного?
– Смеюсь я не над тобой, а над собой. До сих пор не могу понять, чего боятся или хотят женщины, – чистосердечно признался я. – Кто бы мог подумать, что ты боялась показаться ведьмой и не помыть голову.
– Нет, – рассеяно ответила она, – конечно, без маменьки мне иногда страшно, только что же поделаешь!
– Ты днем выспалась? Можно помыться сейчас или утром.
– Лучше сейчас, – сказала ока, отводя взгляд.
Само собой, от предвкушения предстоящего «мероприятия», я засуетился:
– Конечно, какие вопросы! Это и лучше, ночью печной дым никто не заметит, да и нужно пользоваться моментом. Мало ли что случится завтра!
Как же мы порой бываем убедительны!
– Вот будет славно! А долго ждать воду?
– Постараюсь как можно быстрее, но все зависит не от меня, а от печки.
– Почему? – наивно спросила она.
– Долго придется топить снег, у тебя ведь волосы длинные и густые, значит, нам понадобится много воды.
Не теряя драгоценного времени, я присел перед печуркой и начал разгребать золу. Горячих угольев в ней еще было много, осталось только положить растопку и набить печку дровами. Как только разгорелись поленья, я принес с улицы таз, набитый снегом и поставил его топиться на огонь. Маша внимательно наблюдала за моими нехитрыми действиями, и как только я освободился и сел с ней рядом, спросила:
– А то, что ты мужчина это ничего? Ты ничего такого не подумаешь?
Вопрос был неконкретный, ответить на него было нечего, и я просто отговорился:
– Конечно, это плохо, но за неимением лучшего, придется тебе меня потерпеть. Нет, если ты стесняешься, я не навязываюсь…
– Нет, что же делать, но мне как-то неловко тебя затруднять, вот если бы ты был девушкой…
Девушкой я, увы, не мог стать даже при самом сильном желании, потому попытался успокоить княжну роялистским аргументом:
– Ты, наверное, читала, что доверенные кавалеры присутствуют при туалете европейских королев, – коварно заявил я, не уточняя, что в самом туалете они, эти кавалеры, как правило, участия все-таки не принимают.
Впрочем, никакого особого коварства в том, что я говорил, не было. Мне казалось, что между нами началась обычная игра в скромность и соблазнение. И мы оба прекрасно понимаем, что на самом деле между нами происходит.
Пока мы беседовали на морально-этические темы, первая порция снега растопилась, я слил воду в кастрюлю и принес новую. В избушке становилось жарко и, оказалось, вполне уместно снять лишнюю верхнюю одежду. Маша, наконец, сбросила свой плащ, и под ним у нее оказалось «скромное домашнее платье», на которое ушло, я думаю, метров двадцать-тридцать шелковой материи и парчи, не считая
– Сразу видно, ты хорошо подготовилась в дорогу, – не удержался я от насмешливого замечания.
Маша, иронии не поняла и согласно кивнула. Выглядела она в обертке из кружева, фестончиков и рюшек очень соблазнительно, только я не представлял, как с нее все это снимать.
– Вода уже готова? – спросила княжна, наблюдая, как в тазу тает снег.
– Почти, можно начинать раздеваться, – ответил я, предположив, что пока мне удастся снять с нее платье, уйдет часа два и вода вполне успеет согреться.
– Как это раздеваться? – удивилась она. – Зачем?
– Что значит, зачем? – в свою очередь, удивился я. – Ты что, собираешься мыться одетой?
– Ну, не голой же, – ответила она, ввергнув меня в небольшой ступор.
– Тогда тебе действительно стоило взять с собой камеристку и десяток сенных девушек, – сказал я, когда прошло неприятное удивление. – Я с такой сложной задачей не справлюсь.
– Но ты же сказал, что умеешь мыть голову?
– Умею, но не у одетых дам. Здесь для этого нет никаких условий. Представь, во что превратится твое платье и где ты его, потом будешь сушить?
Теперь мне показалось, что все, что я думал о наших новых отношениях, не более чем мое живое воображение. Мы оба все это время говорили о разных вещах и не понимали друг друга.
– Но я не могу раздеться при тебе, – твердо сказала княжна. – Это просто невозможно!
Облом, кажется, у меня получался полный. Я не учел, что Мария Урусова принадлежит к новому поколению русских женщин, формировавшихся при мужском правлении страной, и былые вольности дам, времен череды императриц и матушки Екатерины, уже позади.
– Ну и не раздевайся, никто тебя не заставляет. Помоешься как-нибудь в другой раз. Я тебе Сандунов предложить не могу, – сказал я, за спокойным тоном, скрывая понятное разочарование.
Маша последние слова не поняла, но смысл уловила правильно и сердито отвернулась.
Я слил из таза талую воду и пошел за следующей порцией снега. Когда вернулся, она спросила:
– А зачем тебе вода, если я не стану мыться?
– Мне самому, я не такой щепетильный, как ты, и меня нагота не путает. Если тебе неприятно, ты можешь отвернуться и на меня не смотреть.
– Почему ты со мной так разговариваешь? – обиженно, спросила княжна.
– Как так? – уточнил я.
– Не так как раньше!
Удивительно, но как будто она сама этого не понимала! «О, женщина, тебе коварство имя!»
Я ушел от ответа и сам спросил:
– Ты ложиться спать не собираешься?
– А ты поможешь мне снять платье? – неожиданно попросила она. – Я все-таки, наверное, помоюсь.
– Конечно, помогу, о чем разговор, – тотчас согласился я, разом забыв о своем недавнем разочаровании. Ибо что может быть увлекательнее подобной помощи, нравящейся женщине?!