Куколка
Шрифт:
— Пошел вон! — заорал на него Лючано, паля из разрядника в воздух. Это возымело действие: конопатый спрыгнул с трапа, перемахнул через ограду и был таков.
Трап.
Ступеньки.
Дальше счастливого «капрала» волокли за шиворот.
Эпилог
«Если вы приходите к учителю, и он вам говорит, что его система самая правильная, в отличие от прочих шарлатанств — уходите. Уходите немедленно, не теряя ни минуты. Он лжет. Нет единственно правильных систем. И нельзя возвыситься,
Но что делать, если вам говорят: „Вы живете в лучшем из миров!“? Как поступить, услышав: „Сейчас ваше дело плохо, но потом, при жизни или после смерти, вы обретете наилучший уголок во Вселенной!“?
Куда бежать?»
Звезды — удивительные существа.
Особенно когда они спускаются на землю.
В тумане, окружившем лужайку, где ждали трое человек, вспыхнул рой искорок. Словно беженцы-созвездия, толпой упавшие с небес, они моргали тысячей изумленных глаз. Синяя бирюза с прожилками. Зеленые разводы малахита. Кровавый рубин. Дымчатый топаз. Желто-оранжевый сердолик с темными вкраплениями. Опалесцирующий жемчуг. Сирень, тюльпаны, фиалки. Водопад красок пролился с вышины на захолустную планету, чтобы, укрывшись в тумане, доказать радуге, какая она, в сущности, блеклая замарашка.
От каждого глаза разбегались лучики. Кобальт, охра, кармин вплелись в млечные пряди, превращая туман в праздник. Хор ночных птиц в роще затянул торжественную кантату, прославляя каждую минуту бытия. Запах ночных орхидей усилился. Окрашиваясь, туман редел, исчезал и наконец сгинул, как не бывало.
Вместе с ним сгинуло наваждение.
Сразу стало ясно, что настоящие звезды — над головой, вольно разлетелись по темно-фиолетовому куполу. А вот и две луны: Розетта и Сунандари, два желтка великанской глазуньи. Взмыв над озером, спутники планеты висели над плантациями томатов, не стесняясь демонстрировать миру пятна и рытвины на своих дивных мордашках.
Громко хрюкал тапирчик.
От страха? Нет, пожалуй, просто от возбуждения.
— Красиво, — сказал седой, дымя самокруткой. Диковатые черты его лица смягчились и разгладились. — Клянусь ступней Махала Макакаако, я никогда не видел такой красоты.
Он почесал в затылке и поправился:
— Не считая миграций рыбок боро-оборо.
Лысый щеголь ухмыльнулся, словно фейерверк в тумане был его личной заслугой.
— Я нарочно не предупредил тебя заранее. К чему портить первое впечатление? Ученые, кстати, до сих пор спорят о причинах явления. Интерференция каких-то слоев атмосферы, влияние света двух лун, расщепление спектра… Угол падения равен углу отражения, и прочая чушь. Красота не требует объяснений. Любуемся и молчим в тряпочку.
Теперь настало время лысому с грустью чесать в затылке.
— Я надеялся, мы станем любоваться всей компанией. Ну ничего, тот, кто опоздает, будет вынужден слушать рассказ двух старых сумасбродов. Гишер, ты что-то говорил о миграциях?
Окутавшись клубами дыма, седой некоторое время молчал. Его не торопили. Лысый, сунув руки в карманы шортов, бродил по веранде. Хозяйка, разделавшись с овощами,
— Прожорливые твари эти рыбки, — наконец прозвучало из дымовой завесы. — Маленькие, неказистые, только жрать и горазды. И вдруг, в один прекрасный момент, стаи боро-оборо покидают обжитый водоем. Это не связано с нерестом. Это не связано с сезонными изменениями погоды. Это вообще ни с чем не связано. Пищи хватает, условия прежние. А они срываются и плывут не пойми куда.
Женщина подняла взгляд от миски. Можно было биться об заклад: она видит неисчислимые тьмы странных рыбок, которым приспичило уплыть из родного дома. Опершись о край стола, хозяйка слушала седого, а думала о своем.
— Боро-оборо плывут. Случается, против течения. Дохнут с голодухи, а плывут. Их чешуя на время миграции меняет цвет. К тусклому серебру примешиваются кровяные прожилки и пятна зелени. Ученые лишь разводят руками. Река сверкает под солнцем, когда они плывут. И что самое интересное: боро-оборо перестают быть хищниками. Раньше они за минуту обглодали бы бегемота. А в пути не едят ничего, кроме растительной дряни. Зато их едят все, кому не лень. Хохлатые цапли раздуваются от обжорства. Водяные змеи превращаются в бурдюки. А гроза водоемов все плывет за мечтой. Наверное, мечта стоит жертв.
Дым развеялся. Не торопясь сделать очередную затяжку, рассказчик подвел итог:
— Потом они приплывают на новое место. Мечта воплощается в реальность. И их опять боятся все. Блеклых, юрких боро-оборо, утративших красоту, зато вернувших острые зубы и дурной характер.
— Ты философ, мой друг, — тихо сказал лысый.
— Профессия обязывает, — хмыкнул седой.
— Карл, налей и мне рюмочку, — добавила женщина.
Лысый изобразил душевное потрясение. Получилось неплохо: брови птицами летят на лоб, рот приоткрыт, от глаз разбегаются хитрые морщинки.
— Фелиция, душенька! Я сейчас принесу вина. В баре есть «Дар лозы». Или тебе сухого?
Женщина взялась за нож.
— Мне тутовой. И никаких комментариев по поводу. Хорошо?
«Какие комментарии? — читалось на лице щеголя, когда он наполнял третий стаканчик. — Никаких комментариев. Дама хочет водки. Обычное дело. И лишь невежа или, допустим, самоубийца рискнет…»
— Не волнуйтесь, Фелиция, — повторил седой, когда женщина отхлебнула глоток и зарумянилась. — Он обещал, значит, прилетит.
Хозяйка кивнула. Отпив еще глоточек, она жестом указала лысому, что делать. Щеголь чуть ли не бегом принес ей троицу марионеток — ансамбль вехденов на общей ваге, которым лысый раньше забавлялся сам.
— Неужели! — патетически воскликнул щеголь.
И заткнулся, чтобы не спугнуть надежду.
В руках Фелиции тройняшки начали творить чудеса. Приплясывая на свободном пространстве стола, вехдены заиграли — слаженно и бурно. Гитарист бренчал на струнах, барабанщик избил барабан до полусмерти, а трубач поднес инструмент к губам, запрокинул голову и стал раскачиваться в такт мелодии.