Куколка
Шрифт:
— Та-а-ак…
В гневном взоре Фаруда отчетливо разгорался вехденский огонь. Бижан Трубач попятился, конвоиры съежились и прикинулись деталями обстановки.
— Идиоты! — взорвался Сагзи. — Это Лючано Борготта, невропаст. Мы с ним вместе сидели на Кемчуге! За что вы его измордовали?!
— Это опасный человек! — голос Трубача «пустил петуха». — Он убил…
— Кого? Кого он убил?!
Лицо Фаруда весьма кстати пошло багровыми полосами. Помехи с услужливостью наемника-кукольника добавляли вехдену праведного гнева. Рамка начала плыть перед глазами. Фокусировать на
— Кавабату! Психира!..
— Психира?!
Рамка свернулась тонкой спиралью. На верху спирали горела звезда.
Свет в рубке померк.
Чернота.
Провал.
Ослепительная вспышка. Радужный калейдоскоп. Ничего не разобрать. Снова тьма. Суета вдалеке, на периферии сознания… Боль! Я здесь, моя Королева! Лючано Борготта по вашему приказанию…
Ребра стискивают стальные обручи. Щупальца спрута. Кольца гиганта-удава. Может, это татуировка Папы Лусэро? Разрослась, заматерела, набралась сил — и душит носителя?
Нет, карлик-антис не сыграл бы со мной столь злую шутку!
На меня надевают доспех. Ну конечно! Старинный доспех, тяжелый, стальной… Что ж вы творите, уроды?! Он мне мал! Пластины врезались в кожу, давят… Я задохнусь! Не надо — доспех. Если доспех — значит, с кем-то драться. На мечах, топорах, кухонных скалках. Я не умею драться. Я болен. Я ранен. Дайте мне лечь. Выйду на арену — и упаду.
Оставьте меня в покое!
Не слышат. Не хотят слушать. Застегнули. Жмет. И штырь в ребрах никуда не делся. Вы б его вынули, прежде чем — доспех… Как же я, со штырем-то? Не надо! Не трогайте мою голову! Она расколется! Отвалится…
Скорей бы отвалилась!
Надевают шлем. А он не лезет. Что ж у вас все такое маленькое, тесное — и латы, и шлем?! Ага, услышали. Бьют кувалдой, чтоб налез. Отстаньте, изверги! Сейчас шлем заклепают — и уже не снимешь. Никогда. Придется всю жизнь в шлеме ходить.
Опустили забрало. Сплошное, без дырок, без щелей. Ничего не вижу. Дайте мне меч! — я вас… слепой, раненый!.. падая, лёжа, зубами…
«Успокойся, малыш».
Маэстро? Вы тоже на арене?! Ну, вдвоем-то мы их…
«Втроем, дружок. Втроем».
Во тьме роились блестящие мухи. Кружились, выписывали петли, мельтешили перед глазами. «У тебя нет глаз, малыш». Действительно, нет. Заросли диким мясом. Как же тогда он видит звездную пургу из золота и серебра?
Это смерть?
Голова ныла, как ревматический сустав на погоду. Одолевал зуд. Казалось, туловище покрыто сыпью. Штырь в ребрах торчал по-прежнему, но беспокоил не слишком. «Живехонек, дружок, — доверительно сообщил Гишер. — У мертвых ничего не чешется». Тарталья хотел было взъерепениться — мол, ты-то откуда знаешь?! — но передумал.
Вдруг старый экзекутор и впрямь что-то знает?
— Как? Это еще не все?
Знакомая рубка звездолета. Кресло с Лючано откатили в дальний от входа угол. Перед рамкой гиперсвязи мыкался понурый Бижан, огребая от начальства по полной. Гитарист с барабанщиком смахивали на надувные куклы, из которых выпустили две трети воздуха.
— Докладывайте!
Разнос продолжался.
— Мы взяли еще одну… э-э… Пленницу.
— Зачем? — спросил Фаруд.
В голосе его читался интерес хирурга, выяснившего, что коллега-анестезиолог вместо наркоза ввел оперируемому литр простокваши.
— Она сама просила! Уверяла, что даст информацию. Ну, я и решил…
— Ты решил? Какое у тебя было задание?
— Захват детей и профессора.
— Вот именно! Дополнительные «пленницы» в задании не фигурировали. И, тем не менее, ты решил…
Беседа шла на вехд-ар. Гортанный, цокающий выговор. Но незнакомые слова чудесным образом трансформировались в понятную речь на унилингве. И последняя странность: Тарталья видел происходящее сверху. Может, он до сих пор без сознания? А его когтистый Лоа-полиглот, оставив тело, болтается под потолком рубки?
Если так, хорошо бы взглянуть на себя со стороны.
А ну-ка…
Рубка крутнулась перед глазами, вызвав мгновенный приступ головокружения. Секундой позже Лючано уже лицезрел тело, сидящее в кресле. В первый момент он не узнал себя. «Вот что значит, — с сочувствием произнес маэстро Карл, — изуродовать, как бог черепаху!»
Сравнение было точным.
Испачканная рубашка исчезла. Торс плотно облегал бронежилет, по дизайну стилизованный под черепаший панцирь. Края жилета врастали в тело, уходя в плоть тонкими отростками-ложноножками. На грудной панели мерцали ряды индикаторов: семь красных, четыре ярко-синих и десяток зеленых. Голые руки по-прежнему сковывали силовые наручники. По правому плечу, забираясь под жилет и на открытую шею, вились щупальца татуировки.
На голове красовался глухой шлем с прозрачным забралом. От шлема к панцирю, пульсируя, тянулись гибкие стебельки. Стебель потолще рос из теменного гребня. Вверху он изгибался и пропадал из поля зрения. Как «удочка» у глубоководной рыбы-удильщика.
«Им ты и видишь, — просветил Гишер. — Камерой на конце „удочки“».
Сквозь забрало Лючано разглядел слой «замазки» цвета корицы, покрывавший его собственные глаза. Вокруг глаз темнели огромные синяки: «очковый эффект» от сотрясения мозга. Щеки испещрили мелкие оспинки — следы кассетного инъектора.
В памяти всплыло название этого чуда техники. МОРС — мобильная регенеративная система. Малый комплект, со встроенным «толмачом» на сорок два языка. Полный выглядит как скафандр — по визору показывали. Спецснаряжение для элитных частей: диверсантов, разведчиков и групп захвата. В МОРСе даже серьезно раненый боец мог продолжать активные действия.
«Выше нос, малыш. Ты нужен им живым…»
— …спит. Или в коме. Пытались разбудить — не смогли.
— Дайте изображение!
«Удочка» повиновалась мысленным командам, словно часть тела. «Как раб — помпилианцу», — пришло на ум гадкое сравнение. Камера качнулась, ловя в объектив Бижана и рамку с Фарудом. По знаку Трубача барабанщик принялся колдовать над пультом. Перед рамкой в воздухе сконденсировалась обзорная голосфера.