Кукольник
Шрифт:
Джонатан скрипнул зубами. В этом и была главная проблема. Он и его рабы сталкивались ежедневно; они на него работали, он их кормил и опекал, но душевно они словно жили на далеких, разделенных океаном островах. К сожалению, он не мог их посадить за один стол с собой, как советовал мудрый Сенека, — даже самых благонравных. Это еще было бы возможно, если бы рабов было два-три десятка, но когда их три с половиной сотни… Они и веру-то Христову не все приняли, так и живут язычниками, чуть ли не половина.
Джонатан отвернулся от окна, и его взгляд упал на книги. Ах, если бы он мог донести до
«А что, если попробовать? И начать с самых простых вещей: постоянные проповеди у преподобного, нравоучительные беседы, домашний театр, наконец… Театр! Как в Древнем Риме!»
Сердце Джонатана подпрыгнуло и заколотилось изо всех сил. Древние мудрецы снова подсказали ему самый верный выход из положения! Ибо все, что он хочет им сказать, все, что вообще можно сказать невежественному человеку, следует говорить простым, доступным для его разума языком — языком самих жизненных ситуаций. Для этого годились даже его куклы.
Джонатан бросился к письменному столу, выхватил из стопки чистый бумажный лист, открыл крышечку чернильницы, заострил перо и за считанные минуты набросал небольшую простую пьесу. Мгновенно разыграл ее со своими куклами и тут же понял: не то! Куклы были слишком уж малы, чтобы все триста пятьдесят человек, пусть и разбитые на группы, могли увидеть представление. Куклы должны быть крупнее, хотя бы раз в пять-шесть.
Он с отчаянием скользнул глазами по бюстам Цезаря и Декарта, уткнулся взглядом в черную высохшую голову Аристотеля Дюбуа, и тут его озарило! Он схватил колокольчик и вызвал Платона. Попытался объяснить ему, чего хочет, не сумел и тогда просто приказал ему привести несколько самых толковых негров: Сесилию, Абрахама с конюшни, да хоть ту же Джудит Вашингтон, наконец!
Дело пошло сразу. Через четверть часа у ведущей на задний двор лестницы собрались восемь человек, в основном из домашней прислуги. Джонатан быстро расставил их в тщательно продуманном порядке и начал объяснять.
— Значит, так, Сесилия, ты у нас будешь праведницей.
— Как это праведницей? — мгновенно вспотела тучная кухарка. — В церковь, что ли, каждый день ходить? А как же моя кухня?!
— Заткнись и слушай! — раздраженно оборвал ее Джонатан. — А будешь спорить, на плантацию отправлю.
Сесилия охнула и зажала рот пухлыми руками.
— А ты, Абрахам, — повернулся он к испуганному помощнику старшего конюха, — будешь развратником и бездельником.
Абрахам выпучил глаза и облизнул массивные, выпуклые губы.
— Может, лучше сразу к шерифу? А-а… масса Джонатан?
— Будешь возражать, точно отправлю. — Он повернулся к Платону. — Кстати, ты почему Джудит не привел?
Тот потупился.
— Ну? — сразу почуял неладное Джонатан. — Что случилось?
— Пропала Джудит, — выдавил Платон. — Пошла на проповедь и не вернулась.
— Сбежала?! — оторопел Джонатан.
— Не могу сказать, масса Джонатан, — развел руками Платон. — Может, и сбежала, а может, к утру вернется.
«Наши девушки… он сказал — наши девушки», — повторил про себя Джонатан еще и еще раз и неожиданно понял, что так и не может решить, кем считать Джудит Вашингтон. Эта мулатка нигде не считалась до конца своей.
«Вернется к утру, прощу, — решил Джонатан. — А не вернется, ей же хуже!» Повернулся к застывшим рабам и расстроенно махнул рукой:
— Разойтись. Завтра продолжим.
Ни завтра, ни даже послезавтра он к мыслям о театре не возвращался — было не до того. Джудит ни на работе, ни в деревне не появилась, и Джонатан, переполненный самыми противоречивыми чувствами, поручил Томсону разместить в газетах объявление о поимке. Но спокойнее ему от этого не стало; Джонатан почти перестал читать, не выезжал поутру на плантации, и даже страстно любимые куклы уже не вызывали в нем прежнего интереса.
Разумеется, рабы сбегали у них и раньше, но никогда это не задевало Джонатана так сильно, — может быть, потому, что Джудит была первой рабыней, сбежавшей лично от него.
Впрочем, было и еще кое-что. Порой Джонатан серьезно задумывался над тем, кто же Джудит на самом деле. Да, она была прямым потомком согрешившего перед Господом Хама, сына Ноя. Да, сегодняшнее полуживотное существование черного потомства Хама — не чья-то прихоть, а справедливо предписанное Господом наказание.
Беда только в том, что на три четверти Джудит была белой, а значит, на три четверти она несла в себе еще и кровь Иафета, другого сына Ноя, ни в чем не повинного и ставшего прародителем всей белой расы. И Джонатан не знал, должны ли эти три четверти праведной крови испытывать ту же судьбу, что и остальная грешная четверть.
Он так много думал об этом, что в конце концов совершенно запутался и вдруг понял: если он и дальше будет заботиться о пустом и оставлять без внимания главное, его поместье вскоре будет ничем не отличимо ото всех остальных, а все его мечты о создании маленькой гармоничной «республики», настоящей римской «фамилии», где все любят и уважают всех и где самый последний раб гордится своей принадлежностью к поместью Лоуренсов, потерпят сокрушительное поражение.
Как только Джонатан это осознал, он решительно отбросил все мысли о Джудит и вернулся к своему главному замыслу — домашнему театру. Едва спадала жара, Платон собирал для него всех свободных от срочных работ домашних негров, и они произносили реплики и занимали позиции, а Джонатан смотрел, записывал, вносил поправки и думал… очень много думал.
Лишь немногие из рабов по-настоящему годились для исполнения написанной им пьесы. Они смущались, потели и категорически не понимали ни цели, ни смысла того, к чему он их готовил. И только спустя неделю тщательно отобранные им пятеро самых толковых негров привыкли к мысли, что всеобщего позора не избежать, а им, хочешь не хочешь, придется принимать эти вычурные позы и говорить эти странные, редко встречающиеся в обыденной жизни фразы. Когда второй урожай тростника был собран, Джонатан поручил Томсону пригласить плотников для сооружения сцены и объявить всеобщий сбор на деревенской площади.