Кукольник
Шрифт:
Упоминание о грамотности чертова мулата подействовало мгновенно. Полицейские сразу же утратили почтительное отношение к покойнику, все, как один, неприязненно сморщились, кулем закинули труп на лошадь и, весело перешучиваясь по поводу пяти долларов на брата, тронулись в обратный путь. И только шериф растерянно смотрел в никуда. Впервые в своей жизни, поддавшись понятной человеческой усталости, он совершил служебный подлог и даже не знал теперь, как будет жить с этим дальше.
«Господи! Сделай так, чтобы это и впрямь
Тело скинули на том самом месте, где несколько дней назад лежал обезглавленный сэр Джереми Лоуренс. К трупу мгновенно набежали охающие, вздыхающие и бьющие себя розовыми ладонями по бедрам черные слуги, и шерифу пришлось потратить немало сил, чтобы предъявление тела сэру Джонатану не превратилось в ярмарочное представление.
А потом юный сэр Лоуренс медленно спустился по лестнице и впился глазами в белое, почти кукольное обескровленное лицо.
— Это он? — осторожно поинтересовался шериф.
Джонатан вспомнил свой мгновенный испуг, когда он услышал от Платона весть о почти белом помощнике этого чертова африканского колдуна, и опустился на корточки. Да, похоже, это было то самое лицо, что мелькнуло за шалашом. По крайней мере, цвет волос тот же, да и глаза…
— Да, шериф. Это он.
Шериф Айкен облегченно вздохнул и присел рядом.
— Это мулат из Луизианы. Луи Фернье. Я думаю, что именно он убил вашего отца… Правда, улик у меня пока нет. Так что официального завершения дела удастся добиться не скоро, сами понимаете.
Джонатан задумался. Там, в его комнате, на подносе, прикрытый узорной салфеткой, так и лежал большой черный кухонный нож, которым уже были отрезаны две головы, и лучшего повода избавиться от него, чем сейчас, просто не существовало.
— Я принесу вам улику, шериф, — привстал он. — Платон не так давно возле шалаша нашел, просто вам отдать не успел.
Шериф изумленно захлопал глазами, а Джонатан поднялся по лестнице в дом, прошел в бывшую отцовскую, а ныне только его спальню, откинул салфетку, взял в руки роковой инструмент и торопливо вернулся.
— Вот, — протянул он орудие двойного убийства шерифу. — Это ведь он?
Шериф обомлел и криво, еще не веря своему счастью, а затем широко, во весь рот, улыбнулся. Теперь у него было почти все.
Дело об убийстве сэра Джереми Лоуренса закрыли не сразу. Несмотря на прямую улику, найденную в шалаше, — тот самый кухонный нож, мэр долго не верил в то, что шериф Айкен раскрыл самое громкое преступление последнего десятилетия, а потому шерифу все-таки пришлось ехать в Луизиану и говорить с мсье Леонардом де Виллем. Одно хорошо — на этот раз фермер был сама любезность. Он бегло прочитал детальное описание убитого шерифом незнакомца с документами ирландца и кивнул.
— Это он, шериф.
Шериф неверяще заморгал и тут же все понял.
— Вы, как я понимаю, не желаете выезжать на опознание?
— Абсолютно не желаю, — честно ответил мсье де Вилль. — У меня уборка в самом разгаре; если я уеду, половины урожая недосчитаюсь. Так что извольте получить ваше вознаграждение, и расстанемся друзьями.
На секунду шериф оторопел, потом рассмеялся и попросил перо и бумагу. Составил акт об опознании, проставил завтрашнее число, сунул акт на подпись, забрал, тут же с удовлетворением принял двадцать пять одинаковых, как братья-близнецы, серебряных однодолларовых монет и сунул их в кошель. Дело, считай, было закрыто.
Через два дня извещение о постигшем убийцу сэра Джереми Лоуренса возмездии было опубликовано в печати. Детали не сообщались. И только среди рабов семейства Лоуренс ходила умело запущенная управляющим Томсоном версия: убийца оказался ирландцем по имени Оскар Мак-Кой.
Власти не возражали, все прекрасно понимали, что правда, как она есть, только подогревала бы неисполнимые надежды среди рабов, предъявив им дерзнувшего на бунт и преступление мулата как ненужный пример.
А спустя еще один день, уже за полночь, уставший бороться с искушением сэр Джонатан Лоуренс снял голову с полки, поставил ее посредине комнаты, оторвал от своего красного шейного платка длинную ленту и сделал то, что давно уже хотел сделать, — вплел в пышную шапку курчавых седых волос.
Часть II
Преподобного Джошуа Хейварда разбудил жуткий грохот. Кто-то молотил в дверь — сначала кулаками, а затем и ботинками.
— Наверное, старый Доусон скончался, — вздохнула в темноте Мелани. — Тебе поесть приготовить? Или так поедешь?
— Не торопись, — отмахнулся преподобный и сел на кровати, протирая глаза и нащупывая ногами мягкие теплые тапочки. — Может, это и не Доусон вовсе.
— А кто еще? — резонно возразила жена. — Рейнольдсу еще рано, да и Маргарет Хофман пока не торопится.
Преподобный не ответил. Разумеется, Мелани была права: Рейнольдсу еще рано, а девяностодвухлетняя Маргарет пока помирать не торопится. Но лично ему от этой правоты супруги было не легче.
В дверь снова замолотили.
— Иду-иду! — сладким голосом отозвался преподобный и торопливо спустился по гулкой деревянной лестнице на первый этаж. — Кто там?
— Это я, ваше преподобие! — отозвались из-за двери странным, сдавленным голосом. — Томас!
— Господи! — сразу взбеленился преподобный. — Что у тебя там стряслось?! Нельзя было до утра подождать?