Кукольник
Шрифт:
— Но зачем?!
Платон поднял глаза, посмотрел на своего господина странным, совершенно незнакомым взглядом и вдруг указал рукой на стоящую посреди подноса курчавую седую голову.
— Это он убил сэра Джереми, масса Джонатан. А потом позвал на острова и вас.
— Как так? Зачем?!
— Чтобы убить и забрать еще одну душу, масса Джонатан. Я знаю. Это Аристотель, служитель Мбоа; мы принадлежали одному хозяину. Раньше. Очень давно. А потом он пришел сюда.
Платон стал рассказывать, как самым первым, еще до толстухи Сесилии,
Ему рассказывали, что у негров еще осталась память о прежней, иной жизни, какие-то сказки об огромной рыбе, родившей Луну, о детях Луны — маленьком, не выше колена, брате и его большой, до самого неба, сестре, положивших начало всей жизни на земле. О самой Луне, на которой и живет упомянутый Платоном Великий Мбоа.
Он знал, что иногда — очень редко, но все-таки такое бывает, — иногда они как-то сохраняют свои прежние имена и странные ни на что не похожие приметы и суеверия — вот как сейчас.
Но чтобы Платон…
— Но вы убили его, масса Джонатан, — слушал он как сквозь вату, — и теперь вы — самый главный для Мбоа.
Джонатан зябко поежился, бросил мимолетный взгляд на голову и застыл… Она буквально втягивала его в себя. Джонатан с трудом перевел глаза на шрам в виде буквы V на левой щеке головы, затем — в сторону и снова посмотрел на Платона.
— И что мне теперь с этим делать? — изо всех сил пытаясь удержать остатки самообладания, растерянно спросил он.
— Она ваша, масса Джонатан, как и душа Аристотеля. Возьмите ее в руки. Пусть Аристотель привыкнет к вам.
— В руки?! — брезгливо подернулся Джонатан. — Эту мертвечину?
— Возьмите, пожалуйста, масса Джонатан, я вас очень прошу, — молитвенно приложил ладони к груди раб.
Джонатан истерически хихикнул и вдруг, сам себе не веря, что он это делает, подошел и осторожно обхватил голову руками. Странно, но она была практически сухой. И не пахла. Разве что совсем немного — недавно завяленным мясом, что-то вроде сушеной козлятины, и какой-то травой.
— И что теперь?
— Вплетите ему в волосы что-нибудь из ваших личных вещей. Какой-нибудь шнурок.
— Шнурок? — оторопел Джонатан и вдруг вспомнил кусочек то ли тесемки, то ли шнурка, выдернутый им из волос отца. — Ты сказал вплести шнурок?
— Да, масса Джонатан, пусть душа Аристотеля смирится и подчинится своему новому хозяину. И не теряйте времени.
Джонатан криво улыбнулся — в предложении Платона было что-то языческое и невероятно запретное, но именно это и привлекало. Он осторожно поставил голову обратно на поднос, пошарил в карманах и, вдруг представив себе, как выглядит со стороны, рассмеялся.
— Все, Платон, хватит с меня!
— Сделайте
Но Джонатан уже снова стал самим собой — сдержанным, самокритичным и вполне цивилизованным человеком.
— Убери это от меня. Хватит с меня твоих негритянских штучек.
Ровно в этот момент шериф Айкен решился. Он решительно отвернулся от первой копны и шагнул ко второй. Рывком сорвал крайнюю стопку. Из полутьмы, с белого, обрамленного светло-желтыми волосами лица на него смотрели ясные синие глаза.
А вот дальше все пошло не так. Потому что стопка дрогнула, и в живот шерифу уперся ствол мушкета.
Позже шериф часто будет вспоминать это мгновение, но так и не придет к ясному пониманию того, что же именно произошло. Наверное, в нем сработал многолетний навык. А может быть, и страх. Когда человеку почти пятьдесят, в страхе можно и признаться — хотя бы самому себе. Во всяком случае, через мгновение все изменилось, а еще через бесконечно долгий, наполненный мерцанием и полутьмой промежуток времени шериф понял, что остался жив.
Его кинжал вошел чуть ниже лица, точно в горло, и подсохшие на ветру стебли сахарного тростника медленно окрашивала алая человеческая кровь.
Шериф задержал дыхание, выдернул кинжал и, пошатываясь, растащил колючие, липкие кипы в стороны. И обомлел. То, что он принял за мушкет, оказалось обыкновенной тростью.
Джонатан отходил долго. Очень долго. Наверное, час. Или больше. А потом не выдержал и все-таки позвал Платона.
— Принеси, — только и сказал он.
Платон вышел и через мгновение вернулся с бережно завернутым в кусок холста трофеем. Развернул и снова поставил на блюдо — точно напротив господина.
Странное дело, но Джонатан явственно ощущал, как от этой головы исходит непонятная сила; она буквально лучилась ею. Он подошел, развернул и осмотрел голову со всех сторон, ощупал шрам на щеке, потрогал крупные белые зубы и еще раз поразился тому, что она совершенно не пахнет тухлятиной!
Его собственный отец вонял уже через несколько часов.
— Почему не пахнет? — не глядя на Платона, спросил он.
— Я сделал, масса Джонатан, — отозвался тот. — Траву знаю.
— И что теперь?
— Когда вплетете шнурок, его сила станет вашей, масса Джонатан, — покорно склонил голову раб. — Вы сразу станете больше даже его, а он был очень большой человек. Белых убил как пальцев на руках.
Джонатан недоверчиво хмыкнул. Похоже, этот «охотничий трофей» дорогого стоил. Он взвесил голову в руках и вдруг не выдержал и понюхал — ничего! Даже намека на гниль нет. Отодвинул ее от себя и снова подумал, что более всего она напоминает ему оторванную голову куклы — видел он такую лет шесть назад в городе, в одной небогатой семье.