Кукольник
Шрифт:
— Не за что. Напоминаю: трижды.
В этот момент чувство юмора у Гая Октавиана Тумидуса, и без того небогатое, закончилось совсем. Его сменили гордыня и ярость.
— У меня есть более важные дела! Зачем я тогда вообще нанимаю контактного имперсонатора?! Для издевательств?!
И так далее, вплоть до финального пассажа: как смеет жалкий актеришка, разовый наемник, ставить условия ему, гард-легату, кавалеру ордена Цепи и малому триумфатору?!
Пришлось объяснять в доступной для легатских мозгов форме.
— Невропаст, он же контактный имперсонатор,
Он снова вспомнил свой давний и печальный опыт работы с помпилианцем. Там речь не требовалась. Там были именно реплики, достаточно короткие — их Лючано подбрасывал клиенту, не требуя учить текст заранее. Тот клиент, чтоб его черви съели, и не сумел бы ничего выучить загодя — специфика заказа.
Импровизация, в финале которой были арест и тюрьма Мей-Гиле.
— Но транслировать целую речь, если вы не знаете ее в принципе…
— При чем тут текст моей речи?! — перебил легат, не вникая.
— Во время прочтения текста его содержание откладывается в архивах памяти. Пусть даже на сознательном уровне вы не запомните ни слова, в слоях, закрытых для обыденного сознания, речь сохранится целиком. И я, Лючано Борготта, до этих слоев доберусь, уж будьте уверены. Речь вы произнесете в лучшем виде, не прибегая к помощи табурета. Зал будет рукоплескать. По окончании выпускники стройными колоннами, в едином порыве…
Единый порыв Тумидусу понравился. И грядущие овации.
Ему по-прежнему не нравилась самая малость: что речь необходимо сперва прочесть.
— Трижды? А с одного раза текст не отложится в этих ваших слоях?
— Нет, с одного раза — никак.
Легат еще повозмущался для порядка — «За что я вам деньги плачу?!» — и дал согласие.
В следующие часы дел у директора «Вертепа» было, что называется, по горло. Он связался с секретарем виконта, уведомил, что труппа работает заказ в самостоятельном режиме — не сомневайтесь, они профессионалы и не нуждаются в няньке! — после чего затребовал транспорт для отправки на место бутафора, гримера и костюмерши. Дважды строжайшим образом проинструктировал кукольников, заставив каждого повторить инструкции слово в слово. Особо уделил внимание Степашке: ему поручалось забрать перед началом маскарада контракт и удостовериться, что все подписи на месте. Затем Лючано дал на сегодня «отбой» Г’Ханге, выслушав от пигмея массу упреков в адрес «лживого бваны».
Он успел все. Даже пообедал вместе с труппой и проводил «Вертеп», за которым прислали роскошный аэрокатер.
Через пятнадцать минут за ним прибыла «стрекоза» помпилианца.
— Мы подлетаем, — обернулся
Голос раба звучал неестественно. Не так, как у мар Шармаля-старшего или у голема, — иначе. Все вроде бы на месте: интонации, легкая шепелявость, усталость, сквозящая в каждом слове. И тем не менее… Словно за штурвалом сидела выгоревшая изнутри оболочка, исполнитель ряда строго очерченных функций, безропотно повинуясь чужой воле.
Кукла.
Не оригинальная марионетка, произведение искусства, созданное руками мастера, глядя на которую забываешь о нитях и ведущем куклу невропасте — настолько чертовка жива и самобытна. Не перчаточный Кюхель, тряпичный потешник, древний и вечно юный задира. Тетушка Фелиция делала марионетке глаза в последнюю очередь, говоря, что с глазами кукла «получает душу» и больше ничего переделывать нельзя, чтобы не причинять лишней боли. А Кюхеля с силой бросала на стол — в зависимости от того, как кукла ляжет, тетушка определяла, живет создание своей жизнью или его надо отправить в корзинку для отходов…
За штурвалом «стрекозы» сидело дитя конвейера.
Серийная штамповка.
Никто, и звать никак.
— Мы подлетаем, — повторил раб. — Прошу пристегнуть ремень.
Тарталья глянул вперед, ожидая увидеть помпезное здание с колоннами и мраморными террасами. Что-то вроде виллы мар Шармаля, только раз в десять больше… Он ошибся.
Из горы росла крепость. Самая настоящая цитадель. Не прилепилась к склону, на манер лишайника или ласточкиного гнезда — гора и крепость составляли одно целое. С трудом понимаешь, где заканчивается творение природы и начинаются шедевры фортификации, возведенные адским трудом рабов. Утесы, похожие на бастионы; меж них умело маскируются бастионы, смахивающие на утесы; ряды узких бойниц, утопленные в базальт трехъярусные батареи плазматоров, энергопоглотители, щиты-антилучевики…
И ни малейшего намека на вход!
«Стрекоза» летела на скалы, не сбавляя скорости. У Лючано появилось скверное подозрение. Должно быть, легат передумал и приказал рабу размазать «стрекозу» вместе с дерзким невропастом ровным слоем по периметру школы. А потом все спишут на несчастный случай.
Перекрывая шум ветра, впереди раздался лязг. Из скалы выполз стальной язык посадочной плиты. «Стрекоза» резко затормозила, повисла в воздухе и мягко опустилась на плиту, прилипнув к ней присосками шести металлопластовых лап.
Стрекот прозрачных крыльев стих.
— Можете выходить. Вас встретят.
Лючано отстегнул ремень, выбрался из пассажирского кресла и спрыгнул вниз, на металлическую плоскость, отозвавшуюся гулким эхом. Под ногами, в ажурных фермах, насмешливо посвистывал горячий ветер. Он по-прежнему не понимал, куда надо идти. Негостеприимная плита, летательный аппарат и два человека: один — свободный, другой — раб. Каменная жаба-великанша высунула язык. Сейчас тварь ощутит на нем добычу, и… Утробный гул пресек мрачные мысли. Скала треснула зубчатым разломом, открывая черный зев прохода.