Кукольник
Шрифт:
Иногда мне кажется, что я не кукольник, а кукла.
Еще держусь на воде.
Еще не утонул.
Знать бы, кто меня одобряет таким образом?
Глоточек вина, и румянец брызнул на Венечкины щеки. Еще глоточек, и Венечка тронул рукой льняную волну кудрей, затенив глаза густыми, девичьими ресницами. Капельки пота оросили бледный лоб поэта. Это было странно, потому что кондиционер трудился наилучшим образом, поддерживая в кают-компании режим
Приятным, чуть дрожащим баритоном Венечка начал:
Приснитесь мне таинственной и томной, В колье из огнедышащих камней. Приснитесь мне однажды ночью темной, Приснитесь мне…Цыган Илья, примостившись в уголке, на плюшевом диванчике, под настенным бра с колпаком, похожим на зеленое яблоко, ловко перебрал струны гитары. Серебро пролилось звонкими каплями в ладони возникшей паузы, таинственным образом отразив в зеркале ритм Венечкиных слов — теплых и задыхающихся.
Серебро поймало драгоценность в оправу.
А черный, похожий на старого ворона Илья смеялся, колдуя над семиструнной подругой.
Приснитесь мне нагой и беззащитной, Вне страсти, вне томленья, в тишине, Когда итог измерен и сосчитан — Приснитесь мне…Трудно было понять, поет Венечка или просто читает вслух. Гитара Ильи вилась вокруг произнесенных слов, поддерживая и направляя, как мать хлопочет рядом с младенцем, впервые вставшим на ножки. Стих превращался в романс, вновь становясь стихом, а эти двое никого не видели и ничего не замечали.
Казалось, кучерявый гитарист — профессиональный невропаст, ведущий поэта на поводках-невидимках: звук, тон, тембр… Лючано и поверил бы в это, не сиди рядом с Ильей блондинка Эмма Лаури, одна из кукольниц «Filando». В вечернем платье, в жемчугах, после недели, проведенной в дорогом косметории за счет заказчика (отдельный пункт контракта!), она выглядела светской львицей.
Еще один глоточек вина.
Еще одна пауза, заполненная тихим журчанием струн.
Приснитесь мне владычицей видений И неисповедимым колесом Скрипичной лжи оркестра — браво, гений! — Вкатитесь в сон…Граф Мальцов откинулся на спинку кресла. Губы графа тряслись.
Наверное, от сдерживаемых рыданий, подумал Лючано. Его сиятельство — человек тонких чувств и близких слез.
Трудно ожидать романтизма от бывшего военного, а вот поди ж ты! Но, скорее всего, сказывались последствия ранения, превратившие бравого офицера, бомбардир-майора с патрульного крейсера «Витязь», в дрожащий студень. Такой студень, из свиных ножек и петушиных гребешков, на Сечене подают в любом трактире.
Впрочем, яхта «Горлица» — не трактир. Хотя бы потому, что за бортом — открытый космос. А граф Мальцов, владелец яхты — не жирный холодец под чарку рябиновой. «С хреном его не съешь», — улыбался при случае маэстро Карл.
Это верно, согласился Лючано. Поперек глотки
Несмотря на то, что давно вышел в отставку, Аркадий Викторович был в парадном мундире. Так он всегда одевался, празднуя день своего рождения. Аксельбанты, эполеты, витые шнуры с золочеными наконечниками, звезды на погонах…
На Сечене обожали пышность. Дворяне, мещане, армейцы, княгини, белошвейки. Даже нищие носили вызывающе буйные лохмотья. Интересно, спецслужбы Белого Патроната тоже предпочитают атлас и бархат с канителью? Чтобы все сразу видели: идет тайный агент!
Во всяком случае, поэты здесь наряжались павлинами. Один взгляд на Венечку, то бишь Вениамина Золотого, графского любимца, мог развеять любые в том сомнения.
К стихам Лючано после инцидента на Кемчуге, стоившего ему трех лет жизни «под замком», относился с подозрительной опаской. Но Венечку слушал не без удовольствия.
Приснитесь мне в унылой тьме алькова. О, легиона девственниц скромней, Изнемогая в страсти, как в оковах, Приснитесь мне…У поэта Золотого, человека во многих отношениях замечательного, имелся один недостаток — деликатный, но обременительный. Венечка был заикой. В обыденной жизни он говорил вполне членораздельно, лишь изредка спотыкаясь и начиная долдонить, как дятел. Но едва ему приходилось читать на публике свои бессмертные, если верить графу, творения…
Происходила катастрофа.
Венечка краснел, бледнел, булькал, кашлял, ломал размер, глотал рифму — и в конце концов убегал прочь, рыдая. Трудно сказать, что играло в этой конфузии решающую роль: заикание как таковое или патологическая стеснительность Вениамина. Нервические барышни десятками травились от неразделенной любви, в сотый раз перечитывая изданные сборники Золотого: «В лугах», «Сирень», «Строго между нами» и так далее. Но стоило им хотя бы раз взглянуть на поэта, когда он причитал на эстраде, не в силах произнести без помех одну-единственную строку…
Трагедия, право слово.
Ушла любовь, увяли розы.
Граф Мальцов обожал Венечку как родного сына и ценил как талант. Раз в год, приглашая поэта на день рождения, в компанию близких друзей, Аркадий Викторович неизменно заказывал у маэстро Карла блондинку-невропастку.
Почему именно блондинку, сказать трудно. Эмма Лаури, например, специально покрасилась ради этого случая, сменив черную масть на платиновую челку. А вот почему невропастку — ясней ясного.
Для Венечки, милого дружка. Чтоб не заикался.
Маэстро Карла граф заказывал для себя.
…Приснитесь мне нелепой, небывалой, Невиданной нигде и никогда, Предчувствием вселенского обвала Шепните: «Да…»Венечка помолчал, прислушиваясь к отзвукам собственного голоса — ровного, внятного, без малейших признаков фатального заикания. Дождался, пока Илья оборвет замысловатый пассаж. И тихо закончил:
Слова — оправа вечности резная. Приснитесь мне, сама того не зная.