Кукушонок
Шрифт:
«Вокруг Альгейского озера, в котором был найден легковой автомобиль пропавшей, до сих пор не смогли обнаружить никаких дополнительных следов. Рыбоводческие пруды и заводи в окрестностях были обысканы при помощи лесников и егерей. Планируется операция дежурных полицейских отрядов в составе ста пятидесяти человек с несколькими собаками-ищейками, натасканными на обнаружение трупов…
На банковском счете госпожи Т. с тех пор также не было никаких изменений…
…Разосланы телеграммы по всем полицейским участкам, а также
…Тех, кто владеет какой-либо дополнительной информацией в связи с этим делом, настоятельно просим обратиться в ближайшее отделение полиции. Абсолютная секретность гарантируется».
Мне бросилось в глаза, что ни Виктор, ни — в первую очередь — Штеффен не были упомянуты ни словом. Продолжает ли он лежать в искусственной коме? Ясно, что он является главным подозреваемым. С другой стороны, ведь могло быть и так, что Биргит, ослепленная страхом, ринулась на машине прочь — и среди ночи у нее кончился бензин. Допустим, денег у нее при себе не было, тогда она, может быть, приткнулась на придорожной площадке, чтобы подремать в машине. И там на нее напал какой-нибудь серийный убийца, убил и увез на своей машине.
Или даже — а вдруг? — Биргит до сих пор жива? Что, если она уничтожила следы, чтобы где-то в другом месте начать новую жизнь? С французским любовником, например, где ребенок был бы для нее помехой? Мне трудно это представить, как все матери, она была привязана к малышу всем сердцем, неважно, кто был его отцом — Штеффен или кто-то другой.
Неважно? А если Виктор был плодом изнасилования?
Можно ли вообще любить такое дитя? Я читала, что многие боснийские женщины, которые забеременели в результате изнасилования военными и не имели возможности сделать аборт, после родов отказывались от этих детей и не хотели их никогда больше видеть.
Независимо от того, был ли убийцей муж Биргит или нет, больше всего меня волновало, что будет с Виктором. Официально его отец Штеффен, и родительские права у него.
После того как я трижды перечитала эту статью и подробно разглядела фото Биргит — снимок был сделан наверняка еще до беременности, — у меня зазвонил телефон. Это был Гернот. Он звонил из своего офиса.
— Ты уже читала газету? — нетерпеливо спросил он.
— Как раз читаю, — сказала я. — Мне хотелось бы сразу спросить тебя об одной вещи: тебя уже допросили в полиции?
— Давно уже, — сказал он. — Но я даже не заикнулся там о твоем абсурдном подозрении. Я не отец этого ребенка, и баста.
Это же написано у меня черным по белому, но я не выдала себя.
— Гернот, я никогда не сомневалась в твоих словах. Но знают ли уже полицейские, что ты прошлым летом ездил с Биргит во Францию?
— Стану я им об этом сообщать, как же, — сказал он. — И очень надеюсь, что ты тоже меня не подставила.
Насчет этого он мог быть спокоен. Но какой ему видится роль Штеффена во всем этом спектакле?
— Аня, слово «спектакль» тут совершенно неуместно. Тут разыгралась трагедия.
Судя по всему, он уверен, что убийца — Штеффен. Мы распрощались на сей раз дружелюбнее и пообещав держать друг друга в курсе происходящего.
В одиннадцать утра Патрик наконец объявился у меня, все еще в пижаме и небритый. Чмокнул меня на ходу, спросил, как я провела ночь, и самодовольно улыбнулся, когда я демонстративно зевнула.
Виктор валялся на шкуре белого медведя, доставшейся мне от матери, и тут же потянулся ручками к главному персонажу своей жизни. Я протянула надувшемуся от важности Патрику газету и поставила воду для кофе.
С младенцем на руках Патрик читал новости и внимательно разглядывал фотографию Биргит.
— Не могу вспомнить, как выглядела репетиторша Мануэля, — сказал он. — Мне кажется, я видел ее только раз. Действительно хорошенькая женщина, но наш Виктор в любом случае гораздо красивее ее.
Я ощутила легкий укол: вот еще один, кому Биргит кажется особенно привлекательной. Я в сравнении с ней чувствую себя синим чулком. Вдобавок ко всему я сегодня — из страха, что Виктор меня перепачкает, — надела свой старый серый пуловер. И — как в каждые каникулы — на лбу у меня вскочил прыщ в связи с критическими днями.
— Что-то у тебя в последнее время глаза на мокром месте, — заметил этот засоня, протягивая мне чашку. — Наверное, пару дней отпуска тебе все-таки нужно дать.
Разумеется, поездка в отпуск была бы самой желанной. Но с младенцем, которому нужно давать бутылочку в четыре часа утра, ночлег в отеле превратится в поездку ужаса. Я бросила косой взгляд на нашего зеницу ока, который с ангельской миной невинности пускал слюну на мой диван.
— У него, наверное, режутся зубы, хотя ему еще рановато, — извинился Патрик за малыша, посадил его верхом на колено и стал его подбрасывать, насвистывая мотивчик из телесериала Бонанца.
— Кстати, надо принести из чулана лошадку-качалку и привести ее в порядок. На ней качался в детстве еще я сам. Лено, наверное, выросла бы настоящей всадницей, потому что она часами не слезала с этого деревянного коня и называла его Гоппо-попо.
Иногда не так просто любить мужчину с прошлым, но я питала надежду, что когда-нибудь Леноре его сердца найдется замена.
19
Недолго думая, сегодня утром я позвонила в полицию. Хотела узнать, в какой больнице находится Штеффен.
— Хорошо, что вы позвонили, — сказал комиссар. — Я как раз хотел с вами поговорить. Ведь у вас сейчас каникулы? Тогда, может, зашли бы к нам сегодня, по мне так хоть сейчас.
Чуть позже я уже сидела у него. Его могучие треугольные брови поразили меня еще при первом разговоре, теперь же я не могла отвести глаз от этих лохматых кустов, которые пребывали в непрерывном движении, когда он говорил: