Кусака
Шрифт:
— Не думаю. Я ухватился за трубу. — Парнишка опять заболтал ногами и опять не обнаружил стен. Труба издала зловещий напряженный треск, и вниз опять прошелестели комья земли. — Я не знаю, что подо мной! — Первый укус паники оказался глубоким. Ладони Коди стали скользкими от пота. Он попытался подтянуться и забросить ногу на трубу, чтобы хоть как-то укрепиться, но тело прошила боль в отбитых ребрах. Поднять ногу не удавалось. После трех тщетных попыток Коди оставил свое намерение и сосредоточился на экономии сил. — Я не могу вылезти! — крикнул он.
По звуку его голоса Дифин
— Послушай! — крикнул Коди. — Надо позвать на помощь! Понятно?
— Да! — Мышечный узел в груди у Дифин яростно работал. Теперь она поняла: Кусака искал ее, вторгаясь в жилища человеков и хватая всех, кого находил внутри. — Я найду помощь! — Она повернула от дверей, сбежала с крыльца и кинулась по улице к центру города, сражаясь со свинцовой гравитацией этой планеты и собственными неуклюжими отростками.
Коди прищурил глаза, чтобы в них не затекал пот. Если бы он позволил пальцам расслабиться хоть на волосок, то сорвался бы с трубы и камнем полетел вниз, Бог весть как далеко. Он не знал, сколько может продержаться.
— Скорей! — крикнул он наверх, но Дифин уже убежала. Коди висел в темноте и ждал.
36. ПЕРВАЯ БАЛАБОЛКА ЮГА
— Мама! — крикнул Ной Туилли, заходя в дом. — Мы едем в клинику! — Он взял масляную лампу, которую оставлял на столе в холле, и направился к лестнице.
— Мама? — еще раз позвал он. Когда он уезжал с Томом Хэммондом в клинику, Рут Туилли оставалась у себя, в белой спальне, до подбородка натянув одеяла. Вот и лестница. Ной двинулся наверх.
Шестая ступенька оказалась последней. Ной стоял, сжимая сломанные перила и заглядывая в мрачную темную пропасть, поглотившую остальное. Внизу, в глубинах провала, посверкивал крохотный огонек. Разбитая лампа, сообразил Ной. Лужица догорающего масла.
— Мама? — позвал он, но голос сорвался. Лампа осветила трещины в стене. Рут Туилли, Первая Балаболка Юга, молчала. Разрушенная лестница под тяжестью Ноя качалась и стонала, и он медленно отступил к подножию ступеней.
И стал там, оцепенев и дрожа.
— Мама, где ты?
Вышло похоже на плач брошенного ребенка.
В свете лампы на полу что-то блеснуло. Отпечатки ног. Слизистые следы, спускавшиеся по лестнице от этой ужасной дыры. Пятна и брызги серого, похожего на сопли, вещества спускались со ступеней и уходили по коридору вглубь дома. «Кому-то нужна бумажная салфетка, — подумал Ной. — Ну и беспорядок! Мама будет рвать и метать!» Она же была наверху, в постели, под натянутой до подбородка простыней. Разве не так?
Он пошел по слизистому следу в кухню. Вздыбленный искореженный пол, словно что-то огромное уничтожило самый фундамент дома. Ной посветил по сторонам — и нашел мать: она стояла в углу у холодильника в сыром, поблескивающем
— Кто хранитель? — спросила Рут. Глаза ее были бездонными.
Ной не мог отвечать. Он сделал шаг назад и ударился о кухонный стол.
— Девчушка. Объясни. — Рут Туилли поплыла вперед. Между мясистыми алыми губами блестели серебряные иголки.
— Мама, я… не… — Рука Ноя сжалась, разжалась, и масляная лампа упала на пол, к его ногам. Стекло разбилось, по линолеуму расползлись огненные ручейки.
Она была почти рядом.
— Кто хранитель? — повторила она, шагая через пламя.
Это была не его мать. Он понял, что за скользким лицом Рут Туилли скрывается чудовище, и это чудовище вот-вот должно было добраться до него. Оно подняло руку и потянулось к Ною пальцами с металлическими, зазубренными по краям ногтями. Глядя на приближавшуюся подобно голове щитомордника кисть, Ной вжимался в стол, но деваться было некуда.
Под рукой Ноя на пластиковой столешнице что-то задребезжало. Он знал, что: он сам выставил его, чтобы опрыскать углы. Никогда не знаешь, что может заползти в дом из пустыни после того, как погасишь свет.
Их разделял только шаг. Лицо чудовища надвигалось на Ноя. С подбородка тонкой струйкой сочилась густая слизь.
Пальцы Ноя сомкнулись на баночке «Рейда», которая стояла на столе. Схватив баллончик, он сорвал колпачок и ткнул соплом врагу в глаза. Большой палец вдавил распылитель.
Из баллона вылетела белая пена тараканьей отравы. Она покрыла лицо Рут Туилли нелепой косметической маской, залепив глаза, забившись в ноздри, побежав сквозь ряды зубов-иголок. Рут, пошатываясь, отступила (была она ранена или же просто ничего не видела, Ной не знал) и замахнулась, целя в голову. Он вскинул руку, загораживаясь, и удар пришелся в плечо. Впечатление было таким, будто в Ноя угодил обернутый в колючую проволоку кирпич. Болевой шок выбил баллончик с «Рейдом» у него из рук, Ноя отбросило на стену кухни, и он почувствовал, что по руке стекает теплая кровь.
Мнимая Рут закружила по кухне, как сбесившаяся заводная игрушка, с грохотом натыкаясь на стол и стулья, отлетая от холодильника, раздирая себе зазубренными ногтями лицо и глаза. Ной увидел, как полетели кусочки серой плоти, и понял, что она пытается ободрать мясо до костей. Раздался рев, перешедший в вопль, который Ной слышал всю свою жизнь, по четыре-пять раз в день — высочайший приказ, исходивший из белой спальни: «Нооооооооооооооой!»
Знало существо, вселившееся в тело его матери, как его зовут, или нет, не имело значения. В этом крике Ной Туилли услышал лязг дверей тюремной камеры, навсегда запирающий его в ненавистном ему городе, на ненавистной работе, обрекающий на жизнь в ненавистном доме с женщиной, которая в перерывах между мыльными операми и «Колесом Фортуны» визгливо требовала внимания. Он чуял запах собственной крови, чувствовал, как она ползет по руке, слышал, как она капает на пол. Рыжеволосое чудовище громило кухню. В голове у Ноя щелкнуло, и он скользнул за грань безумия.