Квартет
Шрифт:
— Мерт-ва!
«Глупости, — объяснила я себе. — Я буду жить всегда». Но страх все же сжимал меня. Казалось, что спускаются сумерки, хотя было утро. Земля пересекалась тенями, солнце превратилось в маленькую точку на светло-золотом небосклоне. Мир будто разделился на тень, по которой я шла, и на свет, недосягаемо высокий.
— Девушка, а девушка, — подошел слева какой-то темный. — А ты верующая, да?
Я ускорила шаг, почти побежала. Кинув случайный взгляд на номер дома, увидела: тридцать три.
«Это не шестерка, — сказала я себе, чтобы развеять нелепый страх. —
Неподалеку валялся кусок мела, будто кто-то специально бросил его здесь. Я начертила на асфальте два треугольника, оставляя знак тому, кто должен прийти мне на помощь. Кто-то ведь должен. Я даже знала — кто.
Оттуда, куда я шла, бежали люди. Они спешили, двигались сплошной толпой, с невеселыми лицами, кидая на меня взгляды.
Я вошла в метро. Разошлись с лязгом двери вагонов.
— Осторожно, двери закрываются, — сказал металлический голос.
И за окнами полетели ленты кабелей.
Метро сгущалось людьми в черном. Меня не оставляло ощущение, что сейчас в двери вскочит черт и схватит меня. Им известно, куда я направляюсь.
— Кто тронет меня, пожалеет! — пробормотала я заклинание, и старушка, стоявшая рядом, проворно юркнула в другой конец вагона.
В голове у меня затанцевало.
— Мы все, — звучал мой собственный голос, — бесконечные отображения одного. Мы всесильны. Мы бессильны. Мы вольны. Мы не вольны. Мы — это мы. Нас нет. Безразлична наша жалость, безразлична и бессильна наша смелость, наша гордость, наша слабость — безразличны. Не имеет значения, осознаем мы это или нет.
— Я плачу! — рыдал маленький, похожий на крота, человечек и вытирал нос большим грязным платком. — Вы слышите, я плачу! Я так высокомерно считал, будто что-то решаю. Я чувствовал ответственность за происходящее, свою вину. Мир идет вниз, к невежеству, к отсутствию света. И человечество во мне печалится. Прекрасны люди в невежестве своем — вопит во мне человеческое.
— Прекрати кривляться! — Силой воли я прихлопнула его.
— Движенья нет, движение — отсутствие покоя, — воскликнул безо всякой связи третий голос. — Твое физическое тело — всего лишь отросток, не более чем условное обозначение. Твое отражение в стекле вагонной двери и пассажирка напротив тебя, которая задумчиво уставилась в пол, — это два отражения одного.
— Все желания исполняются, — мерно гудит четвертый, бас, — все намерения получают продолжение. Будь скотом или человеком, предметом или тенью предмета — ты не можешь быть частью, а можешь только считать себя таковой.
— Стоп. Молчать! Оставьте меня в покое! — закричала я и закрыла уши руками.
Пассажиры с беспокойством заоборачивались.
— Простите, простите, — бормотала я. — Я больна. Я, наверное, схожу с ума. Но мне уже лучше. Я уже ухожу, прощайте. Мне станет легче, уверяю вас.
Задерживать меня никто не собирался.
Я была наверху, у Кремля, и на минуту застыла: мне показалось, что на башнях вместо красных пентаклей машут мне белыми крыльями ангелы. Или они пронзены шпилями и бьются из последних сил в попытке взлететь. Наваждение не рассеивалось.
Я летела к церкви Богородицы (почему-то
— Кто ты? — спросила я, замирая. — Почему преграждаешь мне путь?
— Я стражник, — сказал человек, и правая половина его лица грустно улыбнулась, а левая еще более посуровела.
— Ты не пустишь меня? — тревожно спросила я.
Мне почему-то стало понятно, что я не в силах отослать его.
— На все ваша воля, — чуть поколебавшись, повторил чужие слова странный человек.
— Я хочу пройти, — вложила я в слова всю свою силу.
— Ты должна знать, зачем, — невозмутимо проговорил он.
— Это необходимо!
— Ты согласилась быть королевой?
— Нет, я еще не дала согласия!
Он коснулся моего плеча шпагой. И занавес упал.
Надо мной суетились люди. Над ними летело, изменяясь, небо. Уже приобретшее свой серый цвет.
— Ты кто такая? — спросила женщина в белом халате.
— Королева, — прошелестела я пересохшими губами. И снова впала в забытье.
— Вероятно, общее переутомление. Но это предварительный диагноз. Конечно, ее придется оставить на какое-то время у нас под наблюдением, — говорил женский голос.
— Что произошло? — спросил мужской.
— Из сопроводиловки следует, что ее подобрали на улице. Была без сознания. Бредит балом, на котором должна присутствовать. Бормочет другие странности — о каких-то монетах, манекенах, Христе. Просит, чтоб ее оставили в покое.
— Бушевала?
— Да, рвалась, вскакивала, кричала что-то. Перепугала всех больных. Пришлось положить на вязки.
Я открыла глаза. Вокруг бродили тени. Сфокусировав взгляд, увидела женщин в ночных рубашках. В затрапезных халатах. Они ходили, невидяще косясь на меня. Я дернулась. Но сесть не смогла — что-то удерживало. Переведя взгляд с белого потолка на руки и ноги, я с ужасом увидела, что они разведены и привязаны к кровати.
— Ну вот, проснулась. Здравствуй, — сказал доктор, приближаясь ко мне. — Как ты себя чувствуешь?
Я посмотрела на его красное лицо в капиллярах и еще раз попыталась встать. Бесполезно. Тогда я заплакала.
— Ну, ну… Успокойся. И лежи себе, лежи. Синяк вон нянечке поставила. Зачем?
— Сильная, чертовка, — покачала головой нянечка. — Такая хрупкая, а двоих взрослых женщин раскидала. Пришлось даже больную на помощь звать.
Я обернулась и увидела ту, которую санитарки звали на помощь. Она глядела на меня в упор. Глядела и не видела. Я узнала в ней кого-то очень знакомого и прикрыла глаза. Мне было почти все равно.