Кыся-2

Кунин Владимир Владимирович

– - А где обычно спишь ты?

– - В своей спальне, на втором этаже. Рядом с ванной. Ты там еще не был?

– - Нет.

– - Пойдем, покажу.

– - Не нужно. Потом. Просто скажи Басе, чтобы она постелила мне там же, -сказал я и подумал: "На всякий случай..."

– - У меня в спальне?
– - удивился Фридрих.

Он даже обрадовался этому, а я подумал -- вот ведь странная штука наша жизнь: сколько бы ни было вокруг тебя живых существ -- Собак, Кошек, Котов, но если нет настоящей привязанности, я не говорю уже о любви, ты -ОДИНОК!..

Я

подраскинул умишком и сообразил, что если я соглашусь спать в его комнате, и если, не дай Бог, что-то начнет происходить, я могу не успеть... Что "происходить" и чего "не успеть", я себе пока не представлял.

– - Нет, -- сказал.
– - Спать я буду по другую сторону двери.

Не желая объяснять истинных причин моего отказа спать с ним в его спальне, я прибавил, не солгав ни слова:

– - Мы так всегда в Петербурге жили. Плоткин в одной комнате, а я в другой -- у его дверей.

Фридрих рассмеялся. Я даже и не думал, что в таком возрасте можно хохотать так самозабвенно!

– - Потрясающая идея пришла мне в голову!
– - еле выговорил Фридрих.
– - Как только в моей постели окажется кто-то из дам, и я, как обычно, к сожалению, буду вынужден признать себя несостоятельным, я же всегда смогу призвать тебя на помощь! А, Кыся? По-моему, замечательная идея!

Я вежливо похихикал в ответ, а сам подумал: "Господи! Как говорится, "Сохрани и помилуй!.." Как было бы прекрасно, если бы моя помощь понадобилась только в этом случае!.."

Для того, чтобы скрыть свое смятение, я сделал вид, что разглядываю висящую на стене небольшую картинку, кстати, действительно оказавшуюся мне знакомой.

– - Нравится?
– - продолжая улыбаться, спросил меня Фридрих.

– - Очень!
– - искренне сказал я.
– - Это Матисс...

Фридрих фон Тифенбах покачнулся и чуть не рухнул на пол!

Он ухватился за спинку высокого кожаного кресла, стоявшего у письменного стола, и неловко упал в него, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в подлокотники кресла.

– - Что ты сказал?!!
– - прошептал он, и я испугался, что его сейчас хватит кондрашка.

Вот таких резких перепадов настроения у пожилых -- что Котов, что Людей -я очень боюсь. Это просто невероятно опасно.

– - Я сказал, что это картина Матисса. Был такой французский художник...
– попытался я его успокоить.

– - Я-то это знаю!..
– - негромко, и почему-то очень тонким голосом прокричал фон Тифенбах.
– - А вот откуда это знаешь ТЫ?!.

Наверное, с того момента, как я что-то понял про Франца Мозера, я тоже находился на таком нервном вздрюче, что как только посмотрел на эту картинку, так в башке у меня открылась какая-то створка, и в памяти неожиданно всплыла и картинка, и имя художника. У Шуры Плоткина было ужасно много очень красивых цветных альбомов, и мы с ним иногда рассматривали в них любимые Шурой картинки.

Я поспешил объяснить это Фридриху, и он понемногу стал приходить в себя.

– - Это подлинник, -- слабым голосом проговорил он, и я почувствовал, что он очень гордится этим словом.

Я понятия

не имел, что такое "подлинник", но переспрашивать не стал. "Подлинник" и "подлинник"... Подумаешь, невидаль! У нас с Шурой таких подлинников в альбомах было несколько сотен...

Почему я, спустя месяц после моего вселения в дом Фридриха фон Тифенбаха, так подробно рассказываю о первом... вернее, -- о первых днях своего пребывания в Грюнвальде?

Наверное, потому, что новизна увиденного, еще не притупленная привычной будничностью, всегда требует некоего выплеска на аудиторию. Начинаешь чувствовать свою исключительность. Вспомните то время, когда поездка нашего Человека за границу была явлением редкостным и выдающимся. Этот же Человек, нашедший в себе силы вернуться домой, рта же не закрывал минимум в течение трех месяцев, рассказывая о своем пребывании ТАМ! От него же деваться было некуда!..

А некоторые не умолкали до глубокой старости и самым естественным образом уходили в мир иной со словами: "...помню, когда мы в шестьдесят девятом году были в Варшаве..." И привет!

Ну, а во-вторых, потому, что все мои последующие открытия и ожидание грядущих событий, захватили меня целиком и круглосуточно заставляли быть в таком нервном напряжении, что я вокруг себя практически ничего, кроме ЭТОГО -- ГРЯДУЩЕГО, не видел и не слышал.

Признаюсь, как на духу -- я даже про Шуру Плоткина, даже про Водилу стал меньше думать... Тут я неверно выразился. Не меньше -- реже. Но с такой же тоской, с тем же беспокойством.

Вечером Фридрих переоделся в какой-то невзрачный костюмчик со свитерком, сверху натянул старую спортивную куртку весьма и весьма поношенного вида, сказал, что он эту куртку носит уже восемь лет и не представляет себе жизни зимой без этой куртки.

Я вспомнил, как Шура истово отпаривал брюки, как тщательно завязывал галстук, как бережно доставал из шкафа свой единственный "выходной" пиджак в клеточку, когда собирался, по его выражению, "в люди". Эти сборы всегда носили характер маленького торжественного и веселого ритуала.

Поэтому я спросил у Фридриха фон Тифенбаха -- уверен ли он, что это та самая одежда, в которой нужно ходить вечерами по ресторанам. На что он легко ответил, что эта одежда ему максимально удобна, а на так называемое "светски-общественное мнение" ему наплевать. Он не собирается уподобляться мужу своей дочери -- Хельмуту Краузе, который зимой ходит в норковой шубе мехом наружу, чтобы все видели, как он богат!

– - Более пошлого зрелища, чем мужик в норковой шубе -- придумать нельзя, -сказал Фридрих.
– - Увидишь -- обхохочешься! Но если ты настаиваешь, я могу надеть что-нибудь другое...

– - Нет, нет!
– - поспешил я.
– - Мне лично ты во всем этом очень нравишься. И куртка тебе удивительно идет...

Потом со второго этажа мы спустились на лифте(!) в широченный гараж, где, кроме "Роллс-Ройса", стояли еще две машины -- американский джип "Гранд-Чероки" и черный "Мерседес-500". Хорошо, что Шура когда-то выучил меня всем маркам автомобилей!..