Кыся
Шрифт:
О, черт возьми! Неужели ему доступна и наша - Животная Волна?! Ведь это совершенно иной способ общения! Ничего себе!.. Такого я еще не встречал ни у Котов, ни у Людей.
В довершении всего я вспомнил точную реакцию Фридриха на мои утренние греховные мысли о Баське Ковальской - "если бы та была Кошкой...", внимательно посмотрел ему в глаза и сказал по-Шелдрейсовски:
– По-моему, ты перешагиваешь грани возможного.
На что он мне МЫСЛЕННО четко и внятно ответил:
– Ты мне льстишь, Кыся! Но слышать это приятно.
* * *
Скатерть
К моему удивлению, она проявила такую, я бы сказал, агрессивную, настойчивость, что мне ничего не оставалось делать, как поставить Дженни в максимально удобное положение и незамедлительно приступить к сексуально-половым действиям.
... Потом мы из-под скатерти видели еще ноги пять или шести кельнеров, суетившихся вокруг нашего стола, слышали обрывки незначительных разговоров, и за весь вечер были потревожены всего два раза.
Первый, - когда Фридрих нагнулся к нам и спросил, что мы будем есть, и я заказал себе любимый теперь мною "татарский бифштекс", но без приправ. И один из кельнеров еще минут десять пытался выяснить из какого мяса мне его приготовить?
А бедная Дженни получила сверху от Моники заранее принесенную горсточку какого-то сухого дерьма с витаминами, которое хоть и называлось невероятно пышно - "Фолькорнфлокен мит Гемюзе унд Фляйш", - в рот его взять было невозможно.
Поэтому, несмотря на строжайшие запреты есть что-либо кроме этого "Фолькорн..." и так далее, Дженни с аппетитом волкодава стрескала половину моего сырого фарша потрясающей свежести и вкусноты, сказав, что только со мной она познает счастье, как в любви, так и во всем остальном...
Во второй раз Фридрих заглянул под скатерть и предложил мне посмотреть, как подают здесь вино.
– Вылезай, не пожалеешь, - пообещал он мне.
Я позвал Дженни с собой. Но она, точно повторив мои словечки, услышанные от меня еще на корабле, заявила, что все эти "понты" и "примочки" она видела уже сто раз. Это занятие и зрелище для идиотов вроде ее Хозяина - Гельмута Хартманна. Лучше она, Дженни, пока немного передохнет, а вот когда я снова вернусь под стол после того спектакля, который я увижу там наверху, она мне такое расскажет, что у меня шерсть встанет дыбом!..
Я вылез из-под стола как раз в тот момент, когда Специальный Винный кельнер, даже одетый иначе, чем остальные кельнеры, в белых перчатках, показывал фон Тифенбаху бутылку, завернутую в крахмальную салфетку с монограммой "Тантриса", но так, чтобы этикетка была видна.
– Нет, нет!
– отказался Фридрих.
– Истинный знаток - герр Хартманн. А мне, пожалуйста, потом - доппель-водку.
Винный кельнер почтительно поднес бытылку Гельмуту. Тот с преувеличенным вниманием прочитал наклейку, очень, ну очень важно кивнул головой, а этот Спецкельнер открыл бутылку своим Спецштопором и подал Гельмуту пробку. Гельмут понюхал пробку, поднял глаза к потолку и понюхал еще раз, чтобы ничто не отвлекало его от истиной оценки того, что он нюхает. И снова кивнул головой.
Тогда Винный
Фридрих фон Тифенбах и Таня Кох сдерживались из последних сил, чтобы не расхохотаться в голос. Профессор упрямо смотрел в стол, не поднимая глаз ни на Хартманна, ни на Спецкельнера.
Но на этом спектакль не кончился! Спецкельнер глубоко вздохнул, и стоя, у нашего стола, задумчиво, исполненный, как цитировал кого-то Шура Плоткин, "титанического самоуважения", сделал крохотный глоток из бокала. Но не проглотил, а как-то, пожевывая губами, втер это вино в полость всего своего рта.
От этого зрелища меня чуть не вытошнило! А Хартманн смотрел на Спецкельнера так, словно ждал, что тот сейчас упадет замертво.
Но этот храбрец выстоял, поднял глазки к небу, помедлил, убедился в том, что вино не отравленное, и налил такую же лилипутскую порцию в бокал Хартманна.
Хартманн проделал то же самое. Только сидя. И наконец изрек:
– Да!
И Спецкельнер в своих белых нитяных перчатках стал разливать это вино по бокалам, стоящим на нашем столе.
Фридрих фон Тифенбах весело посмотрел на меня и МЫСЛЕННО произнес:
– Я не помню случая, чтобы Гельмут хоть когда-нибудь сказал - "Нет!". И потребовал бы другое вино. Несмотря на все его состояние - дома, явные и тайные банковские счета здесь, в Швейцарии, Люксембурге, несмотря на удачливые миллионные махинации с налогами, - он раб! Он по сей день трусит метрдотелей и кельнеров дорогих ресторанов, и независимо от своей врожденной хамской жестокости - тоже, кстати, признак раба, - он заискивающе разговаривает с шоферами такси, подделываясь под их, как он считает, "простонародный" сленг. А это уже неистребимая рабская психология. Какое счастье, что у Моники нет от него детей! Я был бы вынужден любить своих внуков, зачатых пошлым, наглым и трусливым рабом, и с ужасом ждать, когда в них проявится отцовская наследственность...
Он погладил меня по загривку и спросил, будто извинился:
– Не очень сложно для тебя?
– Нет, - ответил я ему.
– Когда-то мы с Шурой о чем-то подобном уже говорили. Конечно, без "банковских счетов" и "миллионных налогов", на совершенно других заморочках, но суть была та же. А в России у нас этих примеров - на каждом шагу!..
– Я бы хотел познакомиться с твоим Шурой...
Тут у меня даже сердце екнуло! Но Фридрих, слава Господу, ничего не заметил и сказал:
– Ладно... Отправляйся к Дженни. Она - единственное пристойное существо в той семье, - он рассмеялся и спросил: - Кстати, Кыся, а возможен роман, предположим, между Котом и Собачкой?
– Возможен, - коротко ответил я и спрыгнул под стол.
Уж больно мне не терпелось услышать рассказ Дженни. Однако как только я оказался под столом, отдохнувшая и нажравшаяся моего фарша, Дженни тут же стала быстро дышать и валиться на спину. Кто ее научил этим Человеческим глупостям?
Но я легонько прихватил ее зубами за шкирку, поставил на ноги, встряхнул пару раз как следует, и сказал, что ни о каком сексе речи быть не может, пока я не услышу то, от чего у меня должна "шерсть встать дыбом", как она мне сама обещала!..