Лабиринт Данимиры
Шрифт:
Я подумала о родителях.
Они уже сегодня будут здесь. Должны быть. По длительному молчанию моего телефона станет ясно, что произошло неладное. Наверное, первое, что они сделают, — попросят Левиафана связаться со Снежинкой. Когда и Снежинка не отзовётся, они точно поймут, что со мной случилась беда. Я вдруг представила, как родители входят в комнату, где пол и стены залиты кровью их дочери, и мне снова стало дурно… следом возникла картина — одинокая неприкаянная душа Снежинки летит в пространстве — неотвратимо удаляется, как космонавт с оборванным тросом, падающий в космическую бесконечность… Мне
Вместо этого я продолжала бежать.
Об этом я подумаю завтра, твердила я классическую формулу всех горемык, попавших в беду и спасающих свою шкуру, завтра я позволю себе всё; если захочу, я буду, не стесняясь, выть и царапать землю, а пока — беги, кошка, беги!
Справа мелькали ровные одинаковые прутья решётки. Краем глаза я отслеживала их мельтешение и через некоторое время ощутила, что начинаю впадать в какой-то транс.
Снова сверкнула молния — почти над головой. Посмотрев вверх, я припала животом к асфальту, потому что небесный просвет, в котором вновь призрачно маячило лицо Мартина, переместился и был практически над Тучковым.
У меня возникло острое предчувствие, что меня сейчас обнаружат, и это предчувствие было абсолютно, абсолютно невыносимым.
Воля, толкавшая меня вперёд, ослабела, лапы подкосились. Я упала на асфальт, сжалась в комок, зажмурилась, чтобы не видеть страшных бледных глаз, висящих надо мною, и начала бредить на анималингве какую-то собственноручно слепленную, корявую, всю кривую и косую и совершенно сумасшедшую мольбу, обращённую к тому мифическому существу, благодаря которому и существовал этот портал.
— Ты, огромный, стозевный, стоглазый, стомудрый, невидим ты, но я всё равно чувствую, что ты есть, — помоги мне. Я растёрта как пыль между пальцами, я ничто, я кварк твоего мира, я распадусь, разрушусь прежде, чем закончится твой вдох, но всё равно помоги мне. Я была глупа и связалась с теми, к кому и подходить нельзя было; меня предупреждали — я не слышала, меня отговаривали — я не внимала, а теперь прошу — помоги мне. Своей беспечностью я подвела всех, и теперь заперта в чужом теле, как и ты заперт в нашем мире. Помоги мне, а я больше никогда не попадусь в эту ловушку, никогда больше не буду верить и подставлять горло для укуса; нет больше места для любви в сердце моём, я никогда не полюблю, и даже если вырвусь из этого плена — клянусь, никогда больше не буду ходить беззаботно по краю трясины… никогда больше… никогда больше… никогда…
Бессвязные обещания изливались бесконтрольным потоком, пока я не осознала, что вокруг царит тишина.
Я приоткрыла один глаз и скосила его наверх.
Никаких грозовых чернильных разводов, никаких страшных ликов — низкий туман нависал в метре надо мной, безмятежный, будто он образовался над озером в лесной глуши, а не в центре большого города.
Я открыла второй глаз и тревожно подвигала ушами вперёд-назад.
Тишина.
Проезжая часть была пуста. В этом измерении ни один автомобиль не осквернял своим прикосновением гладкое новенькое покрытие.
Меня услышали?
Раньше мне непременно стало бы стыдно за этот истерический припадок — другим словом и не назовёшь, но теперь я ровным счётом ничего
Белое свечение разливалось справа от меня — за оградой, над водами Невы. Я поднялась, пошатываясь, встала передними лапами на камень и просунула голову между прутьями.
Из-под воды медленно поднималось к поверхности что-то огромное, круглое как блюдо, сияющее электрическим светом, с тёмным пятном в середине. По поверхности воды во все стороны побежали сверкающие блики-скобки. Круг так и не вынырнул на поверхность, а замер, покрытый тонким подвижным слоем воды — вода была похожа на зелёный чай. Усилился запах — смешанный дух речных водорослей, мокрого песка, маленьких ракушек, юрких живучих рыбёшек и чего-то ещё, что я уже начала ощущать кошачьим обонянием, но пока не могла опознать с точностью.
Я ещё больше вытянула шею и свесила голову вниз.
Круг моргнул, и я поняла, что меня разглядывают, и — как мне почудилось — разглядывают с любопытством.
Я замерла.
Потом круг вновь моргнул, и тяжёлый бас произнёс одно слово… да так сочно, что звук прокатился по всему пространству портала не хуже грома небесного.
— ПРИ-И-НЯТО-О-О… — и будто бы иронический смешок завершил раскаты. Неведомому существу показалось забавным, что микроскопическая козявка посмела потревожить такого, как он?
Мы ещё немного поглазели друг на друга, потом круг погасил свечение и ушёл на глубину — так же медленно, как и появился. Воды успокоились, разгладились водовороты, вызванные погружением, и вскоре уже ничто не напоминало о необыкновенном явлении.
Что это было, и было ли вообще?
Может быть, на почве нервного потрясения мною овладели галлюцинации?
Тем не менее, туман по-прежнему висел над головой, образовывая защитный полог, и я снова побежала — в какой-то ватной тишине. Никем не потревоженная, я добралась до конца моста, беспрепятственно пересекла пустынную мостовую и тронулась в обратный путь.
И я всё-таки сделала это — перешла Тучков мост дважды, и Мартин не нашёл меня.
Спасительный туман заканчивался вместе с мостом. Мне очень не хотелось покидать магическое убежище. Хотелось остаться здесь, свернуться клубком, уткнуться носом в собственную шерсть и заснуть на долгие-долгие годы.
Ради Снежинки, сказала я себе и вышла из тумана.
Куда теперь можно податься, я не представляла совсем. Наверное, было бы разумным вернуться к дому, затаиться где-то поблизости и дожидаться приезда родителей. Но при одной только мысли о возвращении в Малый переулок, к горлу подступал комок, а к лапам — паралич. Моя прежняя жизнь закончилась так страшно, что я не могла заставить себя сделать хотя бы шаг в том направлении.
К тому же, не исключено, что возле дома меня ждёт засада.
Сойдя с Тучкова, я двинулась совсем в другом направлении. В ближайших планах было забиться в некий укромный уголок и хоть немного поспать, потом найти еду… наверное, на помойке, и воду… наверное, в луже.
Торопливой прихрамывающей походкой я мелко трусила вдоль бесконечных стен и не узнавала ранее знакомые улицы. Не покидало ощущение другой планеты — чудовищно искажённый масштаб придавал местности нездешние черты.
Через какое-то время я совершенно перестала соображать, где нахожусь.