Лабиринт
Шрифт:
Тут вмешался Весневич:
– И пытающимся пробраться в царство ладана!
Кампилли поморщился. Его супруга пожала плечами. После секундного молчания тишину нарушила Сандра; она протянула медленно, в нос, голосом, совсем не напоминавшим ее красивый смех:
– Зачем ты так говоришь? Ты знаешь, что я этого не люблю.
Не дожидаясь, пока она кончит, Весневич засмеялся:
– Но все-таки жестоко направлять к Кореи людей с такими просьбами. Сегодня он, наверное, лежит: заболел от страха.
Сандра:
– Он очень приличный человек.
– А какое это имеет отношение к предмету? Приличные люди всегда самые пугливые.
Кампилли
– Никогда бы я не направил кого-либо в Ватиканскую библиотеку, не будучи вполне в нем уверен. Кореи ни на мгновение не мог в этом усомниться. Но, разумеется, он был поражен.
Инцидент был исчерпан. За столом снова воцарился беззаботный шум. Я сидел лицом к большому окну, занимавшему половину стены. Глядя туда, я видел море и такое бессчетное количество дрожащих, ярко светящихся чешуек, что пришлось отвести глаза. Сандра Весневич сидела по той же стороне стола, что и я. Нас разделял младший из итальянцев. Синьора Весневич время от времени наклонялась в мою сторону и дарила меня улыбкой либо обращалась ко мне с каким-либо пустым вопросом, например:
– Отец мне говорил, что вы поселились в пансионате пани Рогульской. Вы довольны?
– Да. Конечно.
– Она очень симпатичная. Вы не находите?
– Несомненно.
– Ее брат тоже очень мил. Вы не считаете?
Под влиянием недавнего купания, жары, вина я отвечал немножко сонно. Вмешался Весневич:
– Страшно скучные люди. Малинского, того, что живет у них, еще можно терпеть. Кстати, в последний раз на богослужении он сидел в одном конце церкви, а Козицкая в другом.
Что-нибудь изменилось?
– То, что ты говоришь, отвратительно, - мягко возразила Сандра.
Несколько минут спустя она снова о чем-то меня спросила. У нее были очень красивые глаза. Продолговатые, чуть-чуть раскосые, карие. Я загляделся на нее, вдобавок становилось все жарче, и, отвечая ей, я так спутал времена глаголов, что она ничего не поняла. Муж вполголоса объяснил ей, что я имел в виду.
– Я ужасно говорю по-итальянски, - смутился я.
– Да что вы!
– возразила Сандра.
– Мне пришлось бы десять лег изучать польский, чтобы говорить так, как вы по-итальянски.
– Сто десять, - засмеялся Весневич. Тон его голоса был слегка иронический.
Синьора Кампилли дотронулась до моей рюмки. Она делала JTO время от времени, безмолвно спрашивая, не хочу ли я еще вина. На этот раз она подкрепила жест словами:
– Как ты находишь это вино? Твой отец очень его любил.
Называется оно "Орвьето".
Синьор Кампилли с самого начала называл меня по имени.
Синьора Кампилли впервые обратилась ко мне на "ты". Я покраснел.
Ее холодность в Риме огорчила меня. Сегодня она не была со мной холодна, но и отнюдь не ласкова. Она относилась ко мне как к нашалившему ребенку, которого теперь собирается простить.
– Благодарю вас, - сказал я.
Я протянул рюмку. Она ее наполнила. Еще некоторое время мы разговаривали об этом вине, о городке, по которому ему дали название и в котором я побывал проездом из Флоренции в Рим, и, наконец, об отце. Беседа наша длилась недолго, а содержание ее было довольно банальным, но, собственно говоря, в таком же тоне велся разговор в течение всего обеда, уже подходившего к концу. После кофе, который мы пили у окна, где стояли большие удобные кресла, супруги Кампилли ушли к себе наверх. Молодежь осталась. Мы по-прежнему разговаривали и
– Для меня тоже слишком жарко, - вмешался в разговор синьор Кампилли. Но пока курия действует, то есть пока монсиньоры не разъедутся на воды и не начнутся большие вакации, я должен сидеть в Риме.
Мы втроем шли медленнее, чем остальные.
– Ах да, - то ли он только теперь вспомнил об этом, то ли намеренно выбрал именно этот момент, - отец де Вое просил тебе передать, что завтра будет тебя ждать. Позвони ему с самого утра, чтобы уточнить время.
У меня забилось сердце.
– А что он думает о деле?
Кампилли остановился. Вытер платком пот с лица.
– Ничего не думает. На мой взгляд, он пока что пробует разобраться в том, что думают другие. И думают ли о нем вообще.
Увидев смущение на моем лице, он немного погодя добавил:
– Мы недолго разговаривали. Встретились вчера в Роте на консультативном заседании. Но в одном отношении я могу тебя успокоить: он твердо хочет тебе помочь.
Я не двигался с места. Он взял меня под руку и легонько потащил за собой.
– Я бы на твоем месте, - сказал он, - не падал духом.
Только-то! Я чувствовал, что больше он ничего не скажет.
Жизненный опыт подсказывал ему, что надо придать мне бодрости именно в такой, а не в большей дозе. Быть может, даже не опыт, а инстинкт, регулировавший подобные вещи. И правильно.
Но я сказал себе это только позднее, уже очутившись в воде. Я ожидал большего, поэтому в первый момент отпущенная мне доза показалась недостаточной и неопределенной. Однако она произвела действие. Нелепо было думать, что задачу можно решить с одного раза. Я все отчетливее понимал это. Завтрашний вызов к де Восу стал приобретать значение. И все большее значение после того, как я основательно это обдумал.
VIII
Отец де Вое на этот раз принял меня у себя. Молодой иезуит из дежурной комнаты, которому я доложил о себе, указал мне, где находятся лифты, и, видя, что я растерялся и не знаю, куда идти, вышел из-за своего окошечка и проводил меня. Я поднялся на пятый этаж и снова заблудился. Довольно долго я блуждал по лабиринту бесконечных, ярко освещенных коридоров, пока наконец не очутился перед нужной дверью. На ней значился тот номер, который я искал. Я не сразу постучал. У меня сильно билось сердце, и я хотел сперва успокоиться. Дверь была окаймлена широкой дубовой рамой. Справа, на высоте замка, ее пересекало своеобразное устройство, состоящее из десятка кнопок и маленьких табличек. Дожидаясь, пока у меня пройдет сердцебиение, я принялся их разглядывать. На табличках за слюдяной пластинкой виднелись отдельные слова: библиотека, трапезная, часовня, терраса, аудитория, зал 1, зал 2, зал 3 и так далее. На последней, нижней табличке я прочел надпись: