Лабиринт
Шрифт:
– Монсиньор Риго подчеркнул, что письмо должно носить частный характер.
– Разница формальная, но смысл тот же самый. Если бы письмо было официальное, десятки людей имели бы право прочитать его, а так-только избранные. Ну что, я разъяснил тебе?
– Любопытно!
– сказал я.
– Тебе, быть может, кажется несколько старомодным такой порядок выполнения служебных обязанностей. Иными словами, то, что вопрос одновременно рассматривается во многих планах.
Но я как-никак вырос в этой атмосфере и считаю ситуацию вполне естественной и обычной. Признаюсь, что неожиданности и капризы такого порядка вещей по временам бывают невыносимы.
Но
– Но в моем конкретном случае?
– воскликнул я.
– Полная уверенность? Или только тень надежды?
– В данный момент ты можешь считать, что дело полностью и безоговорочно улажено. Я тебе это уже сказал и поздравил с успехом.
– В данный момент?
– Большего ты не можешь требовать! Неужели ты не чувствуешь, что дело выиграно?
Иногда я чувствовал, иногда нет. В отеле "Борромини" я не мог совладать с собой от радости, распиравшей мою грудь. Потом я поддался сомнениям. В начале нашего разговора адвокат Кампилли полностью их развеял. Затем повел себя так, что я снова заколебался. Но под конец, когда мы стали обсуждать
содержание письма монсиньору Риго, оптимизм вернулся ко мне.
Письмо, видимо, получится великолепное-то есть убедительное и тактичное. Но пока что Кампилли не разрешал мне писать.
– Вечером в Остии я набросаю черновик, - сказал он.
– А завтра мы еще раз все обсудим и закончим письмо.
– Быть может, вы захватите с собой мемориал, который я у вас оставил?
– Правильно. Ты тоже его перечитай. Пригодится. Но мы не станем перегружать письмо чрезмерным количеством подробностей.
– Монсиньор Риго настаивал, чтобы письмо было подробное.
– Так только говорится. Письмо не должно быть длинным.
Совершенно достаточно, чтобы в нем было четко выражено отношение твоего отца к данному вопросу. Нам с тобой оно хорошо известно. Мемориал мне отлично все разъяснил. Таким образом, с твоей помощью и в соответствии с правдой я смогу изложить дело так, как нужно. Помнишь, что я тебе сказал, когда ты первый раз пришел ко мне? Я сказал, что, прежде чем мы начнем бороться за какую бы то ни было правду о твоем отце, надо узнать, что монсиньоры в Роте и не в Роте готовы считать правдой. Из того, что ты здесь рассказывал, мне совершенно ясно, что эта правда должна быть обыкновенной и простой.
Такой, какая годится для человека без претензий, желающего только спокойно жить и честно зарабатывать себе на жизнь.
– На отношение отца к этому делу влияют и другие мотивы!
– Я догадываюсь. Пожалуй, ты мне даже говорил о них.
Однако, пока ты находишься в Риме, постарайся о них забыть.
Ты приехал сюда не затем, чтобы знакомить монсиньоров с психологией твоего отца, а только для того; чтобы выиграть его дело. Ты согласен?
– Согласен.
– А подпись твоего отца? Я полагаю, отец снабдил тебя чистыми бланками со своей подписью.
– Да. У меня есть его подпись и на служебном бланке, и на бланке для частных писем.
– Узнаю его! Он всегда был предусмотрительным и точным.
И надо же было именно ему ввязаться в спор со своим епископом.
Ведь он такой осторожный, тактичный!
–
– В одиннадцать. Мы напишем и перепишем. Так, чтобы до часу дня ты успел передать письмо секретарю монсиньора Риго.
– Я несказанно благодарен вам за все.
– А как с пансионатом? Ты переехал в другой пансионат?
– Нет. По-прежнему сижу в "Ванде".
– Что тебе посоветовать? Спрошу у жены. Я что-то не могу вспомнить ни одного хорошего адреса.
Я попросил его не тревожиться, сказал, что охотно буду и дальше жить в "Ванде". Кампилли возразил: из всего, что он слышал, можно сделать вывод, что пансионат очень бедный и скучный. Тогда я ответил, что именно по этой причине мне было бы неприятно съехать оттуда, доставив огорчение людям, которым живется так тяжело.
– Избыток деликатности!
– поморщился Кампилли.
– Не можешь же ты из-за своей чувствительности портить себе пребывание в Риме. Я не заглядываю ни в чей карман, но знаю от жены, что они в общем сводят концы с концами. У пани Рогульской есть кое-какой заработок-она лечит зубы в амбулатории, которую содержат монахини; ее брат зарабатывает на туризме, работая в разных церковных учреждениях, занимающихся организацией паломничества и экскурсий по Риму. Те же учреждения поставляют и клиентуру для "Ванды". Рогульская и Шумовский на очень хорошем счету в этих кругах, и можешь быть совершенно уверен, что им не дадут погибнуть с голоду.
– Ну хорошо, тогда я подумаю, - ответил я.
– А я разузнаю у жены про какой-нибудь пансионат получше.
Мы стали прощаться. Теперь, после того как он дал мне необходимые разъяснения и указания и не ломал голову над формулировками отца де Воса и монсиньора Риго, я особенно хорошо понял, что и для синьора Кампилли, для него лично, были выгодны вести, которые я принес. Когда я к нему явился, он поздравлял меня и радовался одержанным успехам, имея в виду прежде всего отца, а чуточку и меня. Под конец, размышляя о деле, он подумал и о себе. Еще раз обнял меня и сказал:
– Признаюсь тебе, что у меня камень с души свалился. Я ведь вращаюсь в мире, неимоверно чувствительном к некоторым вещам. Чувствительном и памятливом. Но теперь на нашей стороне могучие силы. Никто не может поставить мне в упрек то, что я пришел вам на помощь, если от тебя не отвернулись ни на пьяцца делла Пилотта, ни в палаццо делла Канчеллерия. Меня в самом деле это искренне радует.
Я возвратился в пансионат к самому ужину, потому что, уйдя от Кампилли, еще некоторое время бродил по городу. Доехал до собора in Laterano. Заглянул внутрь. Все там очень величественно. Потом осмотрел площадь. Ошеломленный впечатлениями дня, усталый, я старался ни о чем не думать. Шел медленно, с широко открытыми глазами, но как в полусне. Шел по длинной, душной, шумной улице Таранто, липкий от пота, покрытый пылью, но с таким легким сердцем, словно его обмыли и прополоскали.
В пансионате пусто. Бразильцы отправились на юг. За столом только Рогульская, Шумовский, Козицкая и Малинский. Заметив, что Козицкая и Малинский сидят рядом, я вспомнил намеки Весневича. Любовная пара. Разница в возрасте огромная. Ему, должно быть, под шестьдесят, ей, пожалуй, лет тридцать. Вероятно, и такое бывает. Впрочем, независимо от возраста, они, видимо, не очень подходят друг другу. Их дело. Но когда живешь рядом с такой парочкой, а в семье все знают об их отношениях, то это как-то неприятно раздражает. По крайней мере когда смотришь на них.