Лабиринт

Бреза Тадеуш

Разговор за столом самый обычный, вялый. Поддерживает его Малинский. Чаще всего он обращается ко мне:

– Что же это вы целый день не были дома?

– Да так получилось.

– Библиотека?

– Нет, сегодня там не был.

– Осматриваете город?

– Главным образом.

Шумовский:

– Что вы сегодня осматривали?

– Латеран. Ну и окрестности. Я отлично прогулялся.

– А у меня завтра снова экскурсия. Ирландская. Послезавтра возвращаются бразильцы. И так без перерыва. А мне хочется пойти с вами вдвоем и по-человечески вам что-то объяснить, показать.

Я:

–

Успеется! От нас не убежит.

Малинский:

– А пока что вы на весь день убегаете из дому. Не удивительно. Комнатка, в которую вас теперь запихнули, страшно тесная.

Рогульская:

– Может быть, перевести вас в прежнюю комнату?

Козицкая, не слишком вежливым тоном:

– Да ведь сейчас только дядя сказал, что бразильцы возвращаются. Что же, перевести на одну ночь? Или как?

Я:

– Ну разумеется, не стоит. Комнатка очень милая. А если я мало ею пользуюсь, так это в порядке вещей. Каким же я был бы туристом, если бы сидел дома!

Малинский:

– Весь день на ногах, а аппетит, я вижу, у вас неважный. Или вам не по вкусу?

– Ну что вы!
– запротестовал я.
– Я слишком много ходил и устал.

Но правда бьша на стороне Малинского.

Я отодвинул на край тарелки в самом деле очень неаппетитные ракушки, поданные в виде приправы к макаронам, которые от этого стали для меня почти несъедобными.

Козицкая снова заговорила-сухо и к тому же с явным намеком:

– Мне очень неприятно, что наша пища вам не по вкусу. В Польше великолепная кухня!

Я пристально поглядел на Козицкую. Она встретила мой взгляд холодно, не опустив глаз. Так мы смотрели друг на друга несколько секунд. Инцидент замял Шумовский, пустившийся в пространные рассуждения относительно различных блюд итальянской кухни. При этом я узнал, что злосчастные ракушки, из-за которых все произошло, называются "vongole". Их-то, во всяком случае, я буду избегать.

XI

Утром, за завтраком, обязательный в эту пору дняМалинский. В аккуратно вычищенном костюме, благоухающий, тщательно выбритый. Чистая рубашка, воротничок накрахмален, но края потертые, как и у манжет. Костюм тоже поношенный.

Бульдог, завидев меня, поднимает лай и заглушает первые приветственные фразы Малинского. В этот момент я решаю, по примеру некоторых других постояльцев, просить, чтобы мне подавали завтрак в комнату. Но после приветствий приходит очередь информации. Я слушаю со смешанным чувством. Во всяком случае, с любопытством.

– Не принимайте слишком близко к сердцу вчерашний выпад пани Иси.

– Пани Иси?

– Я имею в виду пани Козицкую.

– У меня к ней нет ни малейших претензий. Догадываюсь, что содержание пансионата-тяжелый и неблагодарный труд.

Малинский прерывает меня:

– Даже не в том дело. Но какое перед ней будущее?

Конкуренция велика; иностранец, к тому же не специалист в данной области, не сможет тут чего-либо достигнуть. То есть добиться независимого положения. В первое время, сразу после войны, когда она приехала сюда из Германии, то надеялась, что ей удастся закончить образование. Ей тогда не было и двадцати лет. Сперва ее отхаживали. Вы представляете себе ее состояние после двух лет лагеря. С деньгами тогда было

легче. Шумовский зарабатывал. Рогульская зарабатывала. Причем нормально, без всякой трепки нервов. Но времена эти кончились, когда польские воинские части ушли из Италии, а мы, поляки, на этой земле из категории победителей скатились в категорию эмигрантов. Теперь уж и думать не приходится, что пани Ися получит образование. У нас в пансионате дела идут то лучше, то хуже. Бывает и так, что приходится убирать и готовить без посторонней помощи. Не удивительно, что у пани Иси нервы развинтились. Особенно если мечтаешь о многом, строишь разные планы. Иногда это планы ближнего прицела, иногда дальнего, связанные с тем, чтобы бросить все к черту и уехать отсюда.

– Что вы говорите?
– удивился я.
– Уехать?

– Оставим это. Лучше не забегать вперед, чтобы не искушать судьбу. Особенно потому, что теперь шансы на отъезд слабые.

По этой причине и раздражительность обостренная. Примервчерашнее настроение. Не удивляйтесь, пожалуйста, что я вмешиваюсь в чужие дела. Но я живу в пансионате с самого его основания. Мне жаль их всех. Пани Козицкую тоже. И я подумал, что вы вчера могли обидеться. Но, право, на некоторые вещи здесь надо смотреть сквозь пальцы и не придавать им значения. Поэтому я позволил себе посвятить вас в здешние трудности.

– Да я ни на минуту не был в обиде на пани Козицкую, - ответил я ему. Однако я прекрасно понимаю ваши намерения.

Вы все объяснили, спасибо. В случае чего это мне пригодится в будущем. То есть при следующих колкостях пани Козицкой.

Мы оба рассмеялись и встали. Бульдог снова залаял.

Малинский:

– В город?

– В город.

– Подвезти вас?

– Я не могу так злоупотреблять вашей любезностью.

– Я еду в сторону палаццо ди Джустициа.

– А где это?

– Близ Ватикана.

– А я в библиотеку.

– Ватиканскую? Ну тогда вы злоупотребляете моей любезностью в очень скромном размере.

Он высадил меня у ворот святой Анны. Я подождал, пока его машина исчезнет за углом, и двинулся в сторону виллы Кампилли, которая находилась в нескольких сотнях шагов отсюда.

Синьор Кампилли уже подготовил проект письма. Один экземпляр черновика он вручил мне, а с другим сел за письменный стол.

– Читай!
– сказал он.

Я начал читать про себя.

– Нет! Вслух. Фразу за фразой.

После первой или второй паузы он изменил метод.

– Нет. Лучше ознакомься с письмом в целом, а потом мы прочитаем по фразам.

Содержание письма меня поразило. Суть даже не в его смиренном и слащавом тоне и не в подходе к особе епископа Гожелинского, которого Кампилли превратил в добряка, источающего святость и великодушие. Хуже было, что оценка самого конфликта тоже не соответствовала истине. Так, например, распоряжение епископа, данное им своей курии, приобретало превратный смысл. В изложении Кампилли все выглядело так, будто мой отец только догадывался о неблагосклонности епископа. Ни слова о запрещении. Вместо точной информации о факте-жалоба: "Чувствую, что его преосвященство с неприязнью следит за моей работой". Место эго вызвало у меня опасения. В письме не было никаких просьб, никаких пожеланий.