Лабиринт
Шрифт:
Для чего раздражать их еще и тем, что двери нашего дома раскрылись перед тобой, едва ты очутился на римской земле.
Эмигрантская судьба очень печальна. Комплексы! Обиды! Оскорбленное самолюбие! Моя жена полька, мой зять поляк-это верно. Не можем же мы, однако, допустить, чтобы нам на голову свалился весь этот мир обездоленных. Увы!
Он проводил меня до калитки.
– Заплати им за несколько дней вперед. Скажем, за три дня.
И возвращайся сюда к пяти. Я помогу тебе здесь расположиться.
Письмо ты взял?
– Взял.
– Ну, теперь поспеши в Роту.
Полчаса
– Монсиньор уже ушел, - сообщил он и вернулся к своему занятию.
– Я с письмом.
– Положите, пожалуйста, сюда.
– Он дотронулся до конвертов, лежавших на столе, за которым он работал.
– Я передам.
– Я хотел Ри отдать письмо секретарю монсиньора. Мне так сказано.
– В таком случае, - он мотнул головой, указывая через плечо, - первая дверь налево.
XII
Меня принял невысокий молодой священник. Отвечая на мое приветствие, он встал из-за стола, заваленного папками.
Должно быть, священник был близорук. Его глаза за сильными толстыми стеклами производили странное впечатление: они казались огромными и слегка деформированными. Когда я подошел поближе и он смог убедиться в том, что меня не знает, священник сел. Я протянул ему письмо.
– Монсиньору Риго, - сказал я и добавил:-В собственные руки.
Он поднес концерт к глазам и проверил фамилию. Кажется, мое замечание задело его.
– Письма, адресованные монсиньору Риго, - пояснил он, - попадают к монсиньору Риго.
– Потом он спросил:-Вам угодно в связи с письмом выразить еще какие-либо пожелания?
– Нет, больше ничего, - ответил я.
– В таком случае-все.
Я вышел из комнаты. Сбежал по лестнице. На втором этаже я остановился. Опершись на балюстраду, я поглядел на широко раскинувшийся монументальный внутренний двор. Сегодня ничто мне не мешало им восхищаться-ни страх, угнетавший меня вчера, когда я шел к монсиньору Риго, ни радость, заполнившая меня, когда я от него возвращался. Мощь и гармония двора, этого шедевра эпохи Возрождения, теперь целиком захватили меня. Я нагнулся еще ниже. Двор был заставлен автомашинами. Те, что поменьше, - светлые, серые, а побольше-черные. Первыми пользовались лица светского звания, вторыми-духовенство, вернее, различные сановники курии и важные прелаты. Как раз из такой большой длинной черной машины вышел монсиньор Риго. Я сразу его узнал и оторвался от балюстрады, чтобы не стоять спиной к лестнице, которая вела в канцелярии Роты. Но монсиньор направился в угол двора к небольшой двери и отворил своим ключом. Там находился очень маленький лифт; вероятно, лифт большего размера нельзя было вмонтировать в стену ввиду технических трудностей или архитектурной ценности здания.
Увидев монсиньора Риго, я обрадовался. Его секретарь произвел на меня впечатление человека, способного растеряться от обилия бумаг, особенно если вспомнить, как был завален папками и документами стол, куда он бросил мое письмо. Теперь я был уверен, что он не успеет забыть о нем и передаст монсиньору.
В
какие-то монахини, и возвращается оттуда поздно вечером. Как раз сегодня ее нет. Синьор Шумовский обедал вместе с экскурсантами и должен вернуться только после пяти. Хочешь не хочешь, а пришлось пройти на кухню к пани Козицкой-сказать ей, что я отказываюсь от комнаты. Она внимательно выслушала меня, глядя мне прямо в лицо своими холодными голубыми глазами.
– Я работаю в Ватиканской библиотеке, - добавил я, запинаясь, - отсюда мне очень далеко.
– Разве я прошу у вас объяснения?
– Я условился с вашей тетушкой, что проживу дольше. А теперь так внезапно переезжаю. Мне хотелось бы заплатить за несколько дней вперед, чтобы возместить расходы...
– Вы нам ничего не должны, - прервала она меня.
– Вам не трудно будет передать пани Рогульской и пану Шумовскому, что я с сожалением покидаю "Ванду", где мне жилось очень хорошо, и приветствовать их от моего имени?
– Как вам угодно.
Она снова занялась салатом, который готовила к обеду, бросив мне еще через плечо:
– Насколько я помню, вы. заплатили больше, чем следует.
Счет я пришлю вам в комнату. Вы будете обедать?
– Да.
За обедом-искусственная, мучительная атмосфера. Я, Малинский, Козицкая. Она, кажется, не сообщила ему о нашем разговоре. Она сидела насупившись, сердито морща лоб. Я односложно отвечал на пустые вопросы Малинского: "Как дела?", "Ну и как вы переносите жару?". Наконец:
– Правда, в библиотеке вам прохладней.
– Я сегодня не был в библиотеке.
– Как не были? Я сам вас отвез.
Я совершенно забыл об этом. И о том, что утром солгал ему.
Я покраснел. Козицкая отвела глаза от тарелки и устремила на меня слегка презрительный и иронический взгляд. Желая оправдаться, я сказал, что провел утро в ватиканских музеях. После обеда я сложил вещи и постучался к Малинскому. Нужно было с ним проститься. Он всегда был со мной так любезен. Малинский отворил дверь-и не сразу:
– Что случилось? Чем вызван ваш внезапный отъезд?
Теперь он уже знал. Я повторил то, что уже сказал Козицкой.
Но он этим не удовольствовался. Сыпал подряд вопросами; "Что за внезапное решение! Убегаете?" Ну и прежде всего: "Куда?" И разумеется: "Адрес?"
Я не был готов к столь сильной атаке и пробормотал, что в данный момент переезжаю в маленькую гостиницу близ Ватикана, где мне обещали подыскать дешевый пансионат. И следовательно, нет смысла оставлять адрес-ведь это всего на несколько дней.
Как только я где-нибудь прочно устроюсь-позвоню. И так далее и так далее. Но на этом не кончилось. Он пожелал меня подвезти.
Я решительно отказался, сказав, что из гостиницы пришлют за мной машину.
– Не такая уж жалкая ваша гостиница, если рассылает машины за клиентами!
– Я в этом не разбираюсь. Во всяком случае, она дешевая.
Весь этот разговор происходил в дверях. Мне хотелось поскорее его закончить, и я схватил руку Малинского.
– Может, все-таки войдете на минутку?