Лабиринт
Шрифт:
Мужчина оглянулся на дверь.
— Не думал, что он вернется так рано. Когда я уходил, было похоже, что он еще надолго останется при виконте. Заперто?
— Конечно, — усмехнулась она.
— Ему это не покажется странным?
Ориана передернула плечами.
— Он приучен не входить без приглашения. Однако лучше укройся. — Она ткнула пальчиком в сторону алькова позади занавесей балдахина. — И не тревожься, — с улыбкой добавила она, взглянув на его обеспокоенное лицо, — я постараюсь избавиться от него
— И каким же образом?
Женщина обхватила руками его шею и притянула к себе так близко, что его ресницы защекотали ей кожу.
— Ориана? — визгливо повторял Конгост, с каждым разом повышая голос. — Открой! Открой сейчас же!
— А вот увидишь, — шептала она, наклоняясь и целуя его в грудь, в твердый живот, еще ниже. — А теперь ты должен исчезнуть. Он не будет ждать под дверью вечно.
Уверившись, что любовник надежно спрятан, Ориана на цыпочках пробежала к двери, беззвучно повернула ключ, затем бросилась обратно в постель и расправила складки занавесей. Она была готова повеселиться.
— Ориана!
— Супруг? — ворчливо отозвалась она. — К чему столько шума? Дверь отперта.
Она услышала шорох. Дверь открылась и со стуком захлопнулась за ворвавшимся в комнату мужем. Раздался звон — он с размаху опустил на стол медный подсвечник.
— Где ты? — возмущенно спросил Конгост. — И почему здесь темно? Я не расположен к шуткам.
Ориана усмехнулась, откидываясь на подушки, раскинув стройные ноги и заложив руки за голову. Она намерена была ничего не оставить его воображению.
— Я здесь, супруг.
Дверь была заперта, я пробовал с самого начала… — недовольно начал он, откидывая занавеси, и смолк, лишившись дара речи.
— Но может быть… ты толкнул… слишком слабо? — промурлыкала она.
Она видела, как побледнел и мгновенно залился краской ее муж. Глаза у него полезли на лоб, а рот приоткрылся при виде ее высокой полной груди с темными сосками, ее кудрей, змеями расползавшихся по подушке, мягкого холмика живота, изгиба тонкой талии и треугольника жестких черных завитков между бедрами.
— Ты что затеяла? — взвизгнул он. — Прикройся немедленно!
— Я спала, супруг, — отозвалась она. — Ты меня разбудил.
— Я тебя разбудил? Я тебя разбудил… — брызгал слюной муж. — Ты спала… в таком виде?
— Ночь жаркая, Жеан. Разве мне нельзя спать, как хочется, в одиночестве собственной спальни?
— Кто угодно мог войти и застать тебя. Твоя сестра, твоя служанка Жиранда… кто угодно!
Ориана медленно села на постели и невозмутимо уставилась на мужа, накручивая на палец прядь волос.
— Кто угодно? — ехидно повторила она и холодно продолжала: — Жиранду я отпустила. Я сегодня больше не нуждаюсь в ее услугах.
Она прекрасно видела, как борется с собой ее муж, желая отвернуться и не в силах этого сделать. В его иссохших
— Кто угодно мог войти, — повторил он уже не так уверенно.
— Да, полагаю, ты прав. Однако никто не входил. Кроме тебя, разумеется, супруг мой. — Она хищно усмехнулась. — А теперь, раз уж ты здесь, может быть, скажешь мне, где ты был?
— Тебе известно, где я был, — зарычал Конгост. — В совете!
Она улыбнулась шире:
— В совете? В такое время? Совет разошелся задолго до темноты.
Конгост вспыхнул:
— Не тебе допрашивать меня!
Ориана прищурила взгляд.
— Клянусь святой верой, как ты надменен, Жеан! «Не тебе!» — Она в точности передразнила его интонацию, и оба мужчины поморщились от жестокости насмешки. — И все же, Жеан, где ты был? Надо думать, занимался государственными делами? Или, может быть, любовными делами, Жеан? Уж не прячешь ли ты где-нибудь в Шато любовницу?
— Как ты смеешь так говорить со мной?! Я…
— Другие мужья рассказывают женам, где были. Почему бы и тебе не рассказать? Если, конечно, у тебя нет веских оснований молчать.
Конгост сорвался на крик:
— Другим мужьям следовало бы придержать языки. Это не женское дело.
Ориана лениво потянулась к нему с ложа.
— Не женское дело… — протянула она. — Неужто?
Ее голос был тих и полон презрения. Конгост понимал, что с ним играют, но не мог понять правил, по которым ведется эта игра. Ему никогда не удавалось понять. Ориана протянула руку и погладила предательскую выпуклость под его накидкой, с удовлетворением отметив паническую растерянность на лице мужа.
— Итак, супруг, — пренебрежительно продолжала она, — что ты считаешь неженским делом? Любовь? — Ее пальцы сжались сильней. — Или это? Как ты бы сказал, соитие?
Конгост угадывал ловушку, но эта женщина гипнотизировала его, он не способен был сообразить, что следует сказать или сделать. Невольно он потянулся к ней, шевеля губами, как выброшенная на берег рыба, и крепко зажмурив глаза. Как бы ни презирал он жену, она умела пробудить в нем желание, и, при всей своей учености, он становился так же податлив, как любой мужчина, подчиненный тому, что болтается у него между ног. Она презирала его.
Добившись желаемого результата, Ориана резко отдернула руку.
— Ну, Жеан, — холодно проговорила она, — если тебе нечего мне сказать, ты можешь уйти. Здесь ты мне не нужен.
И тут что-то в нем сорвалось, будто в памяти вспыхнули все разочарования и обиды, какие он терпел в жизни. Не успела Ориана сообразить, что происходит, как муж отвесил ей такую пощечину, что она опрокинулась на кровать.
От неожиданности женщина задохнулась.
Конгост замер, уставившись на свою руку, как на чужую.