Лапти

Замойский Петр Иванович

— Положи на место.

— Я тебе попугаю, я тебе… — уже тихо, но радостно пробурчал Данилка.

— Зачем взял, ну?

— Собаке под хвост пихну, — ответил Данилка. — Хошь, в тебя пукну? Читай «Отче наш», пиши свой адрес.

— Даниил Сергеич, положи. Разговор наш окончен.

Данилка внезапно расхохотался и сквозь смех едва выговорил:

— И-ишь ты, теперь Да-ани-ил Серге-еи-ич! Как грозить, так… Ну на, черт с тобой! Не надо мне его.

— Зачем же под стол? — упрекнул Скребнев.

— В окно бы бросить, да стекла жалко. Прощай!

—

До свиданья! — кинул Скребнев. — Палку свою не забудь.

— Палку не забуду. В третьем обществе у нас собаки злые…

Дверь опять скрипнула, Данилка вышел, а уполномоченный шумно вздохнул.

… К Перфилу вестовой пришел как раз в обед:

— Скребнев приказал тебе сейчас же явиться!

Картошка застряла в горле у Перфила. От натуги слезы на глазах выступили.

— Черт рябой, что не доварила? — крикнул на жену.

— Ты с сырцой любишь, — ответила та.

Перфил жил в первом обществе. Соседом приходился ему Лобачев, у которого он работал то летом на поденной, а то и круглый год. Дальним родственником приходился ему и Митенька: не то дядей троюродным, не то чей-то дед был братом жены другого деда. Кто разогрет, куда корнями уходит в деревне родня, только одно известно, что родня тогда родня, когда в хозяйстве есть на что поглядеть. А у Перфила как раз этого и не было. Едва ему минуло восемь лет, умерла мать, а сровнялось десять — отец. Остался Перфилка с двумя братишками и сестрой круглыми сиротами. Опекуном назначили Лобачева. Поэтому Перфилка и батрачил у него и во всем его слушался.

Когда подрос, всячески пробовал счастья: то в город уходил и жил в трактире половым, то сухой воблой в деревне торговал, то — в революцию уже — занялся гонкой самогона. Но милиционеры отбирали у Перфилки самогонные аппараты, не предавая самого его как бедняка суду. Все же ему удалось приобрести лошадь, корову и в складчину достать двухлемешный плуг. Избу подправил, кое-что на себя купил, на братишек.

Женился Перфилка на младшей сестре Варюхи-Юхи. Сестра тоже была сплетницей. Поэтому-то, вернее всего, и сложился Перфилкин характер из двух чужих половинок. От Лобачева с детства привилась ему едучая жажда к форсу, «кто мы», а от жены несусветное вранье. Часто бывало так: едет куда-нибудь Перфилка на своей немудрящей лошаденке, шагает она еле-еле, а как завидит впереди подводу, обязательно постарается обогнать. А подъезжать к селу станет, то еще у Левина Дола до того нахлещет лошадь, до того накричит на нее, что несется она во весь опор. Перфилка лишь вожжи натянет да ногу через наклеску перекинет. И прицыкивает на лошадь слегка, будто все время так она и бежала. Тому, кто не знает Перфилкиных ухваток, действительно покажется, что у него и в самом деле не кляча-лошадь, а заправский жеребец.

— Сто сот мне за нее давали, — не надо!

У Лобачева и в будни и в праздники мясо. Любил, бывало, Семен Максимыч выйти после обеда на крыльцо к мужикам и молча долго обтирал усы, бороду от застывшего жира. Это передалось и Перфилке. Хотя мяса он почти никогда не видел, зато

если заметит, что возле его крыльца случайно собрался народ, то, наскоро похлебав постной похлебки, выйдет на крыльцо, отдышится, поглаживая живот, и примется вытирать себе ладонью губы, подбородок. Долго трет, чтобы все видели, наконец вздохнет и с досадой проговорит:

— Ну и баранина попалась! Жирна до того — приторно.

Чем только не хвалился Перфилка. В своем хозяйстве он ничего не хаял. Сошьет ли жена рубашку, сейчас же начнет врать, что таких рубах никто в селе сшить не сумеет, наложит жена заплат на штаны, и тут найдется:

— Так стало в них тепло, ни один мороз не прохватит!

Свою рябую жену считал первой красавицей на весь район. Сухощавость ее объяснял тем, что она часу даром не просидит.

Сам Перфилка работник на все руки. Больше всего пристрастился к плотничьему делу. Хотя в колхоз и не шел, но колхозные конюшни строил, в большом амбаре сусеки чинил, помогал колхозным плотникам телеги собирать.

В последнее время его стало брать раздумье. Почему Лобачев, бывший опекун его, теперь по снохе даже родственник, позволил идти своему Карпуньке в колхоз? На троюродного дядю Митеньку совсем раздосадовал, но жена объяснила ему это просто:

— Им куда деваться? Раскулачат. А нас чего? Мы бедняки.

Уперся Перфилка:

— Все войдут, один останусь. Режь — не пойду!

Твердо решил Перфилка. Оттого и картошкой поперхнулся, когда за ним пришли.

— Баба, — обратился к жене, — ты молока к обеду не давай. И так налопались здорово. Масла больше скопляй.

Баба чуть не проговорилась, что молока совсем и нет и копить масло не из чего, но спохватилась:

— Мне молока, Перфил, не жалко. Там семь горшков не снятых еще стоят, куда теперь ставить буду, и сама не знаю.

— Блюди, баба, — серьезно посоветовал Перфилка. — Продадим творог.

— Знамо, продадим, — согласилась жена.

Встал, отряхнулся, надел пиджак с пестрым воротником, нахлобучил шапку.

Баба предупреждающе намекнула:

— А ты мотри, Перфил!

— Будет зря-то, — успокоил он. — Может, насчет работы.

— Гляди, работы… Скрутит он.

— Вожжи лопнут.

И Перфилка в сопровождении вестового направился в совет.

— Здорово! — весело обратился Перфилка к Скребневу.

— Здравствуй, товарищ, — мягко ответил Скребнев. — Садись на табуретку.

— Можно, — согласился Перфилка.

Табуретка под ним заскрипела, он встал, осмотрел ее, подвигал на ножках и заключил:

— Починки просит.

— Ничего, потерпит.

— Плохо сделана. Видать, не в моих руках была.

Скребнев ничего не ответил, а, исподлобья посмотрев на Перфила, спросил:

— Это ты и есть Перфил Федорович Кудрявцев?

— А кто же? — засмеялся Перфилка.

— Почему в колхоз не идешь?

— Да почему… Да как тебе сказать…

— А все-таки?

— На лодырей не работник.

— На каких лодырей?

— На всяких. Разных там.