Ларец
Шрифт:
– Мы тут извелись из-за тебя! – бросилась к ней Нелли.
– Ну и ничего со мной не сделалось, – отозвалась та преспокойно. Нелли только рукой махнула.
Горница была самая изрядная в Крепости, и, когда вошли отец Модест, фон Зайниц и Роскоф, а к ним и Нелли в привесок, все ж осталось просторно.
– Щаслив видеть знакомые лица, – Михайлов, хоть и не без усилия, поднялся и отвесил учтивый поклон. – Равно, впрочем, и мое щастие видеть лица покуда новые.
Зайниц поклонился.
– Воистину не был бы я удивлен столь безмерно, обнаруживши под сим нещедрым солнцем рощу кокосовых пальм, – продолжил
– Хуже было б Вам угодить в Монголию, тут девица права, – ответил князь Андрей Львович. Нелли заметила, что при слове «девица» Михайлов кинул быстрый взгляд на Катю, но промолчал.
– Не сомневаюсь, жребий мой был бы плачевен, – отозвался Михайлов, жадно приникая к кружке. – Однако ж ныне он темен. Робинзонада сия, сдается мне, добровольная. Добровольным уединением человек дорожит. Вижу, что едва ль меня отпустят восвояси, хоть бы и под слово чести.
– Не тревожьте зря душу, – ответил князь Андрей. – Быть может, Вас и выпустят отсюда под слово, однако ж не сразу. Мы должны знать, кому доверяемся. Покудова почитайте себя нашим гостем, а там Бог весть.
Вошла, с деревянною миской в руках, женщина, которую Нелли по имени не помнила.
– Чаю, уморили человека расспросами, не успел от поганых опамятоваться, – с добродушною усмешкою произнесла она, ставя миску на стол и снимая полотенце. По горнице разнесся приятнейше щекочущий обоняние масляный пар. – Вот уж пирожки горячие.
– Да не из чего так хлопотать, Федора Силовна, – князь не без удовольствия прихватил теплый коржик.
– Какие хлопоты, – отмахнулась женщина. – Всю ночь стряпаем. Коли нехристи утром на приступ пойдут, не сидеть же голодом на стенах.
– Греки весьма предписывали воевать натощак, для лучшего заживления ранений в области чрева, – Никита Артамонович последовал примеру князя.
– Типун тебе на язык, покуда никто из наших сильно не поранен.
Женщина вышла.
Нелли, вспомнив неприятную манеру ученого мужа тискать съестное из общей вазы пальцами, поторопилась запастись полной горстью сдобы.
– Почту за честь быть невольным гостем в сем необычном граде, – Михайлов тут же ухватил за гребешок небольшой пирог. – Ласкаюсь хотя бы заслужить достаточное доверие для изысканий в лесу. Все одно мне не переправиться одному через Катунь.
– Сперва с провожатыми – извольте.
Нелли обратила вдруг внимание, что отец Модест не произнес до сих пор ни единого слова.
– Мне так только лучше, – Михайлов выпустил прежний пирожок и надкусил, разумеется, другой. – Не ровен час заплутать, а вновь угодить в лапы к достоуважаемым представителям желтой расы я б не хотел.
– Сударь, опасность сериозна вполне, – Зайниц говорил самым любезным тоном, однако ж странное напряжение звучало в его голосе. – Дело не в ордынцах, сие обстоятельство исключительное, но в первый год моей жизни здесь я заблудился и чуть не погиб. Так что сопровождение Вам не к обиде.
– Ну, рано говорить об изучении растений, покуда не разогнали монгольцев, – засмеялся Роскоф.
Михайлов
– Вам худо, Илья Сергеич? – встрепенулся было лекарь.
Фон Зайниц не отвечал. Губы его шевелились беззвучно, а глаза, перебежав было с пальцев Михайлова на его лицо, воротились обратно.
– Игнотус, – с усилием проговорил он наконец.
Глава XXVIII
– Приятно услыхать язык, коим единственно говорит наука, но отчего Вы так смотрите на меня, сударь? – Михайлов невольно привстал с кресел навстречу шагнувшему к нему Зайницу.
– Я узнал тебя, убийца! Ты виноват и в гибели Алексея, у меня нет в том сомнения! Ты усыпил его, так это у вас называется! – На Зайница жутко было смотреть: такая бледность окатила лицо его, что губы казались сизы. Пальцы с силою сжали большую роговую пуговицу у ворота и отодрали с мясом, словно прицепившийся репейник. Казалось, всеми силами удерживает он себя, чтобы не броситься на Михайлова.
– Вы говорили с ним уже дважды, – с колебанием заговорил князь, – но только сейчас заподозрили давнего врага своего. Коли лицо его так переменилось, не жертва ли Вы заблуждения?
– Говорю, я не знаю настоящего его лица! – Фон Зайниц в отчаяньи прижал ладони к вискам. – Я не уверен даже в голосе! Ваше Преподобие, Вы говорили о манере бессознательной, присущей каждому человеку, вспомните!
– Я помню, – отец Модест словно чего-то ждал.
– Сударь, мне сдается, Вы спутали меня с человеком, причинившим Вам немало горестей! – заговорил Михайлов: хрипловатый голос его звучал с необыкновенной сердечностью. – Невнятно другое. Вы сами признаетесь, что лицо мое Вам знакомо не наверное. На чем основывается уверенность Ваша?
– На манере трогать перстами пищу, – плечи Зайница поникли.
– На чем?! – с невероятным изумлением воскликнул Михайлов.
– Сего не довольно для доказательства вины, – покачал головою князь. Пробираясь потихоньку к двери, Нелли не без удовольствия отметила, с
каким изумлением глядит на нее Катя: поди в толк не возьмет, с каких это пирогов она бежит самого любопытного. А что делать, коли только у Нелли тут и есть голова на плечах.
Ночь между тем сгустилась в преддверьи рассвета. Бег Неллиных шагов в направлении стены гулко звучал по дереву.
Навстречу попался Федор.
– Ну, что там тартары? – спросила Нелли весело.
– Кобылятины нарубились да спят небось, – отвечал тот, со всей силы натирая кулаками глаза.
– А не видал ли ты, Федор, давешнего пленника? – невинно спросила Нелли.
– Изрядный оказался малый, – Федор зевнул теперь в ладонь. – Мочи нету, хоть как в сказке палец режь да соль в ранку сыпь.
– Это еще зачем?
– Попробуй сама, разом поймешь. Лучше того питья арабского, что вы там, в России, сказывают, для бодрости хлещете вместо китайского чаю. Кофей он, что ли, прозывается? Я не пробовал отродясь. А пленник теперь под Большими воротами. Да для чего он тебе?