Ларец
Шрифт:
– Кто такой Венедиктов, Ваше Преподобие? Зачем ему сей ларец? Казалось, все внимание отца Модеста приковалось вдруг к крестам
дальней церковки, показавшимся за сосновым бором.
– Видите ли, Филипп, – наконец ответил он, продолжая вглядываться в даль. – Венедиктов – нечистая сила.
– Вы смеетеся надо мною, отец?! – Роскоф приподнялся в стременах. – Время ли теперь для шуток?
– Родитель Ваш не подумал бы, что я смеюсь, – ответил отец Модест. – Не зря изучал он древние времена. Суемудрие нынешних дней таково, что люди не понимают реального существования столь обычных явлений, как привидения,
– Но как я могу поверить Вам, когда вся моя жизнь противуречит этому?
– Но как Вы можете не поверить мне, когда все события последних дней не вмещаются в Прокрустово ложе Ваших прежних представлений о жизни?
– Да… пожалуй. Но все ж как-то оно слишком звучит, нечистая сила.
– Если угодно иначе, Венедиктов – демон, которому, к примеру, поклонялся Малюта Скуратов, приближенный сатанист Грозного. – Отец Модест, перекинув повод, поправил выбившуюся из косы белоснежную прядь. Снег серебрился на черной его треуголке.
– Пусть так, – Роскоф тряхнул головой, словно просыпающийся от обременительного сновидения. – Но зачем этому демону нужны были драгоценности Нелли?
– Вот именно, зачем? Этот вопрос и я задал себе прежде всего. Впрочем, скорей всего ему не нужен весь ларец, а нужна лишь одна вещь, только он не знает какая. Другой вопрос – что заключено в сей вещи?
– Что же это может быть?
– А как ты думаешь, Прасковия? – Рука отца Модеста, поддерживающая Парашу в седле, несколько напряглась.
– Кощеева смерть! – выпалила Параша.
– Лучше не скажешь, – отец Модест рассмеялся.
– Чья смерть? – не понял Роскоф.
– Да его же собственная! Прасковия просто вспомнила русскую сказку про злое чудовище Кощея Бессмертного. Смерть его была в игле, игла в яйце, яйцо в ларце, ларец на дубе, дуб на озере. Чтоб убить Кощея, надобно найти озеро, переплыть его, залезть на дуб, взломать сундук, разбить яйцо и только после уже сломать иглу. Думаете, так просто истребить демона? Уверяю Вас, это весьма и весьма обременительно. Мне покуда не все ясно и самому, друзья мои, однако и мне и Венедиктову, станем его покуда называть так, нужна Нелли Сабурова. С одною и тою же целью. Выявить драгоценность, которая знает о смерти Венедиктова, а равно и прочесть ее. Но Венедиктов хочет этого, чтобы уничтожить знанье, я – чтобы уничтожить его.
– Отчего ж он просто не пошвырял все камни разом хоть в тигель с кипящим металлом?
– Уничтожить, не узнав, – сие было бы неблагоразумно. Но теперь Вы должны понять, Филипп, отчего я говорил, что покуда Нелли в безопасности. Она сейчас у него, тут нету и тени сомнения, но драгоценности – скорее у нас. Есть медиум, но читать нечего. Поэтому сейчас мы спешим навстречу Катерине.
– Но откуда он знал, сей злой дух, что какой-то его секрет скрыт в злощастных этих камнях? – почти простонал Роскоф.
– Не имею представления, Филипп, решительно не умею Вам сказать. – Отец Модест послал лошадь в карьер.
Снег, как и положила Параша, успел уже стаять, и из-под копыт полетели черные брызги грязи.
Глава XLV
Даже в те ночи, когда в родительском дому лежало тело
Казалось, оно еще лежит там, во всяком случае, когда Нелли пробуждалась от легкого, беспокойного сна. Поначалу ей думалось, что она не уснет вовсе, и лечь Нелли согласилась лишь для того, чтобы пуще не пугать служанок. Но сон все же сморил Нелли, хоть каждый час она просыпалась и подолгу лежала, прислушиваясь к своей тревоге.
Шелковые простыни (Нелли впервые в жизни спала на шелковых простынях) неприятно тревожили тело. Казалось, были они не тканью, а огромными лепестками каких-то холодных и гладких цветов. Сходство усиливал и отвратительный Нелли запах жасмина, которым простыни были пропитаны. Подумать только, кабы не собственная ее глупая доверчивость, сейчас спала бы она в теплом купеческом доме, с Парашкой, с отцом Модестом и Роскофом за стеной, среди славных новгородцев! Ах, там не взять бы ее голыми руками!
Нелли вновь помстилось, что у порога первой комнаты, которую позволяли ей видеть поднятые парчовые занавеси, навешанные на косяке второй вместо двери, лежит карла. Масляной ночник из прозрачного алавастра не проливал довольно света, чтобы рассеять страшную эту грезу. Да и какое различье, лежит бедный трупик в одном помещении с нею или прикопан в какой-нибудь ромбической клумбе? Правда в том, что карла мертв, обескровлен и окостенел. Как он радовался своему сытому-нарядному житью!
А вить Венедиктов был искрен, когда не понимал, чего Нелли обиделась из-за нещасного горбунка. Он не притворялся и не смеялся над нею. Он просто мыслит как-то совсем-совсем иначе, чем люди. Да он и не человек.
Нелли выскользнула из холодных простыней, набросила пышный шелковый же халат и подошла к окну. Какой открытой кажется лужайка с глупыми пирамидками-шарами обстриженных деревьев! Да, отсюда не убежишь. Нелли поежилась, подумав еще и другое: лучше бы ее никто не находил, с асакками небось не управиться даже хорошим фехтовальщикам! Но что ж ей делать? Покорно сидеть здесь, покуда она для чего-то нужна Венедиктову? Все равно вить он убьет ее потом. Обидно, слишком обидно ждать, словно теленок в хлеву! Что же тогда?
Для чего она нужна Венедиктову? Не удастся ли как-то оборотить это против него самого? Отец Модест говорил тогда, что не может уничтожить Венедиктова без Нелли Сабуровой. А может ли Нелли Сабурова уничтожить Венедиктова без отца Модеста? Вдруг – да? Как все покуда темно, но только эта мысль и брезжит слабой надеждою.
– Не вздумай мне сниться, глупый горбунок, – убежденно произнесла она, ныряя в постель. – Я перед тобою ничем не виновата. Коли хочешь, чтоб я за тебя поквиталась, так и нечего меня пугать.