Ларец
Шрифт:
– Ох, Господи!! – Параша, всплеснув руками, кинулась в сени, спеша, плечом толкнула дверь: – Саблю брось!! Филипп Антоныч, слышь, швыряй саблю подале!!
– Что с тобою, девочка? – Роскоф в недоумении обернулся со шпагой в руке. Был он в рубахе без жилета, но, казалось, не ощущал позднего ноября, разгоряченный движением. Здоровый румянец заливал его лицо.
– Бро-са-а-й!! – отчаянно завопила Параша.
– Зачем? – Роскоф торопливо шагнул навстречу девочке. Носок его сапога задел о гладкий корень недовыкорчеванного
Параша не успела даже заметить, каким образом отведенная рука со шпагою подвернулась ему под бок. В следующее мгновение Роскоф поднялся на ноги с выраженьем крайнего изумления в лице. На белоснежном голландском полотне его рубахи, под нижним левым ребром, словно раскрывающийся цветок мака, расходилось пятно крови.
Глава LXVII
– Вот так штука, – Роскоф, казалось, не верил собственным глазам. – Чтоб я эдак упал неловко…
– Скорей в дом! Надобно перевязать!
– Кто напал? Венедиктов? Где они? – Катя метнулась за своей шпагой. Ни следа недавней хвори не было в ее лице.
– Нам не сыскать где, – сердито отрубила Параша, не отступая ни на шаг от Роскофа, не без труда усевшегося в угол деревянного дивана. – Уже далеко. А главное не достать, когда и рядышком был.
– Что ты мелешь несуразное? – Катя накинула на дверь засов.
– Ты вправду не помнишь ничего? – Параша обернулась к Роскофу. – Давай-ко, барин, рубаху вытащим…
– Ну вот еще, молодому мужчине раздеваться при юных девицах, – недовольно возразил Роскоф.
– Чего я должна помнить? – почти одновременно с ним откликнулась Катя.
– Не валяй дурака-то, – Параша потянула за подол. – Сам не перевяжешь!
– Может, ты и права, не перевяжу, пожалуй. Но вить экая глупость! В жизни царапины не получил от кого другого, но чтоб сам себя…
– Сам, как же, – Параша укоризненно нахмурилась на Катю. – Помнишь, лихоманило тебя?
– Ну, вроде знобило немножко. Так что с того, сейчас прошло, – присев перед седельною сумкой, Катя извлекла корпию и нагнулась за бинтом.
– Потом скажу, некогда!
Лезвие прошло неглубоко, однако весь низ рубахи и пояс штанов пропитались кровью.
– Рана пустяшная, – нагибая голову, произнес Роскоф.
– Пустяшная-то пустяшная, – Параша наморщила курносый нос. – Давай, Катька, сюда клади…
Катя пристроила на разрез изрядный ком лохматой корпии.
– Теперь с того конца перехвати.
Вскоре торс молодого француза спеленала уже тугая повязка.
– Одежу бы переменить.
– Погоди, – перебила Катю недовольная по-прежнему Параша. – Лучше не шевелить его лишнего. Ты уж, барин-голубчик, лежи пока.
– Да не тревожься так, славная девочка, – Роскоф улыбнулся, и губы его показались бледны. – Я полежу с полчаса, и кровь уймется. Быть
Веки его смежились.
Параша кивком головы указала Кате на дверь, и девочки вышли, ступая на цыпочках, в соседнюю комнату.
– Теперь говори, чего случилось-то? – громким шепотом спросила Катя.
– Час теперь перед сумерками, самое худое время. Неужто ты вправду думаешь, он сам себя проколол? Венедиктов окаянный порчу по ветру пустил, вот чего.
– Ты ж сама говорила, по ветру порча незнамо в кого летит. Как он в Филиппа-то Антоныча угодил?
– А через тебя щупал.
– Через меня?! – Катя вскрикнула было, но тут же осеклась. – Как это через меня щупал, ты чего?
– Нас он в лицо не видал, а тебя – видал. Как бы запах твой знает. Тебе вреда он причинить не может, твоей вещи у него нету. А через тебя может, тому, кто рядом. Вот он и решил небось, рядом кто из помощников барышниных. Вот и бухнул наобум, да попал.
– Эх ты… – Катя закусила губу. – Неужто правда?
– Правда-правда, посуди сама: щупать пустился, как только батюшка ушел. Святая сила ему мешала.
– Ну и слабосильный же он чертишко, – пряча смущение, усмехнулась Катя. – Барин-то, слава Богу, не шибко сильно повредился-то!
– Не сильно-то не сильно, – Параша потупилась.
– Чего тебе не по нраву, говори! – Катя в волнении ухватила подругу за рукав.
– Погоди, щас погляжу тихонько… – Параша вышла. Канула минута, затем другая, и Катя, в нетерпении высунувшись из-за двери, увидела подругу, неподвижно стоящую, наклонясь, над диваном. Заметя Катю, она тихонько поманила ее рукой.
Роскоф, казалось, спал.
– Видишь?
В слабом свете раннего вечера было видно, что повязка пропиталась насквозь.
– Руда не унимается.
Корпия вся вышла, и девочки разорвали найденные в доме полотенца. Вскоре промокли и они.
– Эдак вить можно и не проснуться, – сквозь зубы проговорила Катя, вглядываясь в безмятежное лицо француза.
– Господи, да где же батюшка?! – простонала Параша. – Может, при нем уймется, не простое это кровотеченье, чую, не простое! Не бывает так, чтоб из такого места так лило, не бывает, да и все!
Даже в полусвете вечера было видно, как под глазами молодого человека ложатся темные круги.
– Парашка, умрет, как пить дать, истечет!!
– Ты погоди… – Параша, казалось, колебалась. – Не простой вить порез, наговоренный, ой, вдруг не смогу?
– Да хоть попытайся! Чего терять-то!
– Есть чего терять, – лицо Параши странно повзрослело. – Не управлюсь, так ён меня вить схватит. Только не на недолго, как тебя, за самую за селезенку. Мне уж тогда его не стряхнуть.
Под Роскофом, вокруг груды черных полотенец, ширилось пятно. Капли с жутковатым стуком падали на дощатый пол.