Лазарит
Шрифт:
Мартин коротко вздохнул, лицо его побледнело, резче проступила линия скул.
Пора. Сейчас он скажет о самом главном.
— Дорогой друг и учитель! Уже более десяти лет я выполняю для вас ту опасную работу, для которой вы меня предназначили. Мне было всего пятнадцать лет, когда вы открыли мне, ради чего ввели меня в свой дом и не жалели средств, чтобы сделать меня искусным воином, проводником и лазутчиком. Вы ничего не скрыли и дали мне понять, что если я откажусь служить вам, вы отпустите меня на все четыре стороны, и знания, которые я приобрел, станут мне подспорьем в дальнейшей жизни. Я смогу стать
Мартин умолк. Он говорил с необычной для себя горячностью, расхаживая по покою. Ашер искоса следил за ним, поглаживая бороду и слегка кивая, словно в подтверждение его слов.
Далее Мартин поведал, что, разбогатев, приобрел виллу с садом в Константинополе и поместье в окрестностях Никеи, регулярно приносящее солидный доход. Да что там говорить — Ашеру бен Соломону известно все о положении дел и состоянии своего воспитанника, так как Мартин вложил немало средств в его предприятия и начинания.
И все же волнение молодого человека оставалось загадкой для его покровителя до тех пор, пока Мартин не начал жаловаться на одиночество. О да, у него много дел, он редко имеет досуг, но и не стремится к праздности, ибо в то время, когда он не занят поручениями даяна, душу его охватывает тоска. Что толку от самого великолепного дома, в котором тебя никто не ждет, кроме слуг?
Ашер бен Соломон выпрямился, откинув голову так резко, что венчавшая его поседевшую шевелюру кипа [36] едва не упала на каменные плиты пола.
36
Кипа — маленькая круглая шапочка (вязаная или сшитая из ткани), прикрывающая макушку. Традиционный еврейский головной убор.
— Ты решил жениться?
Его глаза остановились, словно он вглядывался в себя.
— Вот, значит, как? Ты одинок, привязан к моему роду, хочешь жениться, а перед тем упомянул, что хотел бы пройти гиюр и стать иудеем. Помнится, Иосиф однажды шутливо заметил: мол, ты не сводишь глаз с нашей красавицы Руфи. И что же из этого следует? Ты хочешь породниться со мной, Мартин?
В горле у рыцаря мгновенно пересохло, словно он только что пересек пустыню. В этот миг он испытывал неописуемую слабость, ему даже пришлось опуститься на прежнее место на обтянутом полосатым шелком диване.
— Хорошо, что это сказали вы, а не я, — наконец проговорил он. — Может, я бы так и не осмелился, ибо безмерно вас почитаю и помню, каким вы нашли меня в приюте у госпитальеров. Но ведь с тех пор многое изменилось, не так ли?
— Верно, — кивнул Ашер бен Соломон. — Ты действительно наш, тебя любит моя семья. Что касается Руфи…
Мартин пылко воскликнул:
— Смею уверить, если бы я не питал надежду на взаимность со стороны вашей дочери, я бы не стал даже заговаривать об этом. Спросите ее! Евреи не поступают со своими женщинами так, как принято
Порыв ветра тронул вьющиеся растения на окне, по лицу Мартина побежали причудливые тени.
Ашер бен Соломон видел, какой неистовой надеждой горят глаза этого молодого человека. И сам пристально разглядывал его, словно не узнавая.
Какая мощь таится в этих широких плечах! Как великолепно вылеплена шея, как горделиво посажена голова! Ни у кого из его соплеменников нет столь величавой осанки, как у этого потомка северных воинов. В детстве волосы Мартина были светлыми, как овсяная солома, но с возрастом потемнели и приобрели мягкий каштановый отлив. Все в нем изобличает европейца. Черты лица приятны и соразмерны: крепкий подбородок, высокие скулы, прямой нос. Легкая горбинка на переносье — след давнего перелома, — придает лицу мужественности.
Да, его приемыш вырос и стал красивым мужчиной, могучим воином. Слишком красивым, как порой с досадой думал Ашер. Некогда, углядев в прецептории госпитальеров белокурого ребенка, он хотел превратить его в своего лазутчика в среде христиан. Но шпион не может обладать столь яркой и приметной внешностью. Человек, выполняющий тайные поручения, должен быть неприметным, как мышь, и столь же незапоминающимся.
Однако и красоте Мартина нашлось применение: со временем он научился пользоваться своей мужественной привлекательностью в интересах дела. Сердца дам, среди которых были очень влиятельные и высокопоставленные особы, с легкостью открывались перед ним, и они охотно помогали пригожему христианину там, где любой мужчина заупрямился бы или отступил.
Но совсем иное дело, если речь идет о его дочери. Сейчас Мартин готов смирить гордыню и умолять его о милости и благословении на брак. Согласен ради этого даже обратиться и стать евреем. Но выгодно ли это Ашеру бен Соломону?
— Я не готов сейчас говорить с тобой об этом, — признался Даян, отводя взгляд и снова принимаясь потирать ладонь левой руки.
Затем он развернул свиток и, найдя нужные главу и стих, негромко прочитал: — «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать…»
Даян сделал паузу и закончил, пропустив несколько стихов:
— «Время любить, и время ненавидеть».
Взгляд его оторвался от свитка и остановился на лице молодого человека. Тот понял.
— Вы не хотите говорить со мной о Руфи… И это значит, что у вас для меня новое поручение. — Мартин резко выдохнул воздух, словно освобождая место в груди: — Что ж, не будем терять время и перейдем к делу. Однако… Во имя Бога Авраама, Исаака и Иакова, не забывайте того, о чем я вас просил. Мне нужна Руфь!
Его синие глаза неожиданно сверкнули ледяным холодом.
«Все они таковы, — Ашер бен Соломон невольно поежился под пристальным взглядом рыцаря. — Эта варварская гордыня… Мальчик говорит, что просит, но на деле требует и угрожает. И он давным-давно не мальчик, а воин, решительный и опасный. Недаром Синан, старец горы Масьяф, получил от меня столько золота в обмен на то, чтобы сделать из него бесстрашного бойца и убийцу».
Поистине не стоило сердить Мартина.
Поэтому даян почти благодушно произнес: