Лазарит
Шрифт:
— Помнишь ли ты сестру мою Сарру и ее мужа Леви бен Менахема? — неожиданно спросил даян.
Мартин подтвердил — несомненно. Шесть лет назад он, выдавая себя за рыцаря Храма, буквально вырвал этих родичей Ашера из Андалусии, где исламские фанатики из берберийских племен столь же яростно, как и христиане в Европе, преследовали евреев. Мартин доставил это семейство в Кастилию, где к людям, чтящим Тору и Талмуд, относились лояльно. Он вверил Сарру, Леви, а также их детей попечению местной еврейской общины, получил свою плату и с тех пор ни разу не задумывался об их дальнейшей судьбе. Сарра, родная сестра Ашера бен Соломона, производила впечатление любезной и приветливой женщины, а ее супруг показался Мартину человеком желчным и высокомерным.
В этом он, как выяснилось, не ошибся. Ибо даян с горечью поведал, что
— Зять мой и сестра прижились там совсем неплохо… — Ашер несколько раз кивнул, словно соглашаясь со своими тайными мыслями. — Леви завел торговое дело, разбогател вдвое против прежнего, удачно женил старшего сына. Но теперь все изменилось, и им грозит гибель. Я получил письмо от сестры из Акры, полное отчаяния. Несчастный Леви скончался от злокачественной лихорадки, которая нередко свирепствует в осажденных городах, а Сарра с детьми осталась без защиты и опоры, ибо мусульмане редко бывают добры к зимми, лишившимся средств. Она опасается, что, если Акра падет, — а это весьма вероятно, как я уже говорил, — ее и детей ожидает участь тех наших несчастных собратьев, которые оказались в Иерусалиме, когда туда ворвались опьяненные кровью орды западных варваров.
Ашер имел в виду события времен Первого крестового похода, когда овладевшие Иерусалимом крестоносцы со зверской жестокостью поступили с жившими в городе евреями — часть из них изрубили мечами на месте, а те, что успели укрыться в синагоге, были сожжены заживо вместе со зданием.
Мартин знал, чего опасается его покровитель: после сдачи города, согласно обычаю, он в течение трех дней и ночей принадлежит воинам-победителям. Так возмещается пролитая ими в боях кровь, так расплачиваются за преданность, дозволяя грабить, насиловать и творить любые бесчинства. Особенно безжалостны завоеватели к угодившим в их лапы иудеям.
Рыцарь порывисто подался вперед.
— Кажется, я понимаю, господин мой. Еще до того, как Акра падет, я должен пробраться в город и вывести из него вашу сестру с семьей. Но есть одно обстоятельство…
Он нахмурился, его глаза потемнели.
— Когда понадобилось защищать евреев во время погромов во Франции, я взялся за это не рассуждая. Когда мне довелось нарядиться знатной дамой, чтобы вывезти гонимых из Германии, я не роптал. Даже когда мне пришлось убить бургундского барона, пронюхавшего, что я спасаю врагов Христа, я не колебался ни секунды, несмотря на то, что впоследствии за мою голову была назначена награда. Исполнил я и то, что было мне поручено при Хаттине. Однако, почтенный Ашер, вы должны помнить слова, сказанные мною по возвращении из Иерусалимского королевства: нога моя больше не ступит на эту землю! И вы клятвенно обещали, что так и будет. Поэтому, при всем уважении к вам, я не могу принять это поручение! У вас есть храбрый до самозабвения Эйрик, есть осторожный и умный Сабир, полагаю, есть и другие люди, которых я не знаю, способные справиться с этим делом, далеко не самым сложным.
Ашер бен Соломон слушал внимательно, но в глазах его читалась глубокая скорбь и мольба. Наконец он проговорил:
— Мальчик, речь идет о самых близких мне людях. Я не сплю ночей, думая о них. И ты ошибаешься, считая, что спасти их будет легко. Оттого я и обратился к тебе — лучшему из моих воинов, моему другу… а возможно, и будущему родственнику!
При этих словах Мартин вздрогнул. Старик не оставил ему выхода.
В листве за окном играло солнце, зеленоватые тени скользили по коврам и по панели над головой Ашера бен Соломона, на которой древней священной вязью — той, которой пользовались еще во времена первых царей Израиля, было начертано: «Не ищи приключения, но и не беги от него».
В этом, в сущности, и заключалась работа Мартина — рисковать собой, следуя воле того, кто его послал. Того, кто однажды скажет единственное слово — и он обретет счастье.
— Я весь внимание, достопочтенный Ашер, — произнес он, окончательно смиряясь.
Даян снова
— Ты заблуждаешься, Мартин, думая, что все обстоит просто. Акра в двойном кольце, состоящем из войска крестоносцев и сил Саладина. Ни те, ни другие не подпустят тебя к городу: франки примут тебя за чужака-лазутчика, сельджуки и курды султана решат, что ты — один из их врагов. И все же ты должен туда попасть. Как? Это можно решить только под стенами крепости, оценив обстоятельства на месте. Есть лишь два пути: проникнуть в осажденный город еще до того, как начнется решающий штурм, или дождаться, когда ворота будут открыты, и ворваться туда в числе первых. Тогда тебе придется разыскать мою сестру еще до того, как победители начнут грабить и расправляться с мусульманами и евреями. Ты должен во что бы то ни стало спасти мою Сарру и ее детей, Мартин! Только тебе, лучшему из лучших, я могу доверить их судьбу!
Никогда еще Ашер бен Соломон не выглядел таким взволнованным. В эту минуту он остро нуждался в сострадании.
— Можете быть уверены, господин мой, — негромко произнес рыцарь. — Я сделаю все, что в человеческих силах. А теперь прошу вас посвятить меня в детали.
Как только речь заходила о деле, Мартин становился настолько же сух и точен, насколько Ашер бен Соломон обычно тяготел к пространным пояснениям. Но сейчас даян избежал обычной многоречивости:
— Ты появишься под стенами Акры в обличье рыцаря-госпитальера, некоего Мартина д'Анэ. Этот воин родом из Намюра; нам известно, что он покинул свой Орденский дом и направился вместе с другими паладинами в Святую землю, но в пути его одолел тяжкий недуг, и теперь он доживает последние дни в лечебнице ордена в Константинополе. Нам удалось завладеть его подорожной грамотой и рекомендательными письмами. В том, что этот госпитальер, так же, как и ты, наречен в память святого Мартина Турского, есть добрый знак, и тебе будет проще освоиться с новым именем.
Рыцарь сдержанно улыбнулся: смешно говорить о таких вещах. Каких только имен ему не доводилось носить, исполняя поручения главы никейской общины, и кем только он не звался: французом, фламандцем, лотарингцем, нормандцем, австрийцем, испанцем; случалось ему выдавать себя за арабского эмира и даже за пулена — так называли христиан, уроженцев Иерусалимского королевства.
В те годы, когда Мартина тщательно готовили к его роли, он освоил несколько европейских и восточных языков, изучил нравы и обычаи множества стран, стал весьма сведущ в том, под властью какого сеньора пребывает та или иная земля, и мог говорить о местах, из которых он якобы прибыл, словно родился там и прожил большую часть жизни.
И сейчас он счел необходимым заметить, что его не так воодушевляет общность имен с неизвестным рыцарем, как беспокоит нечто более серьезное.
— Главная опасность, господин мой, — заметил Мартин, — заключается в том, что в Палестине есть люди, которые способны меня опознать. Независимо от того, какой облик и имя я приму.
— Несомненно, риск велик, — согласился даян. — Но я не стал бы подвергать тебя опасности без крайней нужды. Человек с твоей наружностью повсюду притягивает к себе взоры. Вот почему я всегда настаиваю на том, чтобы ты менял свой облик, насколько это возможно. Тебе доводилось изображать бритоголового эмира и почтенную даму под вуалью, бородатого одноглазого головореза и монаха-пустынника. Ты сам поведал мне, что среди тех, кто знал тебя и с кем ты сталкивался на своих путях, ни один не сумел тебя опознать. Тебе удалось, выполняя последнее и наиболее важное для нашей общины поручение, прожить целый год в замке графини Эшивы в Тивериаде в обличье Арно де Бетсана, благородного щеголя нормандских кровей, уроженца Святой земли, имеющего обыкновение красить волосы и бороду хной, подобно жителям Персии!
Ашер бен Соломон вполне осознанно упомянул эти события, не прекращая пристально наблюдать за Мартином. Но рыцарь на сей раз остался совершенно невозмутим, на его лице не дрогнул ни один мускул.
Даян продолжал:
— Под именем Мартина д'Анэ ты прибудешь в лагерь под Акрой и затеряешься в этом беспорядочном скопище палаток, коновязей, временных укреплений и обозов. Когда же тебе удастся проникнуть в крепость… — тут он принялся пространно объяснять, где располагается дом покойного Леви, в котором ныне укрывается Сарра с детьми.