Лед
Шрифт:
— Морем и небом… — Она ведь сможет развестись с ним? Голос перестал ее слушаться, в ушах зашумело.
— Небом и льдом, — подсказал он.
— Небом и льдом… — сказала Касси. Ну вот почти и все. И что же, теперь она будет замужем за Королем Полярных Медведей? Взгляд ее метнулся к воротам — хрустальная решетка сияла, как тысяча звезд, пойманных в сеть, — и обратно к Медведю.
— Быть моим возлюбленным мужем до тех пор, пока твоя душа не покинет тело, — поторопил он ее.
— И ты вернешь обратно мою маму?
— Да. Если я не выполню обещания, тогда наши
Касси закрыла глаза. Она должна это сделать ради самой себя: четырехлетней девочки, которая от всего сердца верила, что мама ее заперта в замке троллей.
— Хорошо. Давай покончим с этим. Быть моим возлюбленным мужем до тех пор, пока твоя душа не покинет тело?
— Да, — сказал он.
Ей показалось, что она слышит звук колокольчика, но звук этот раздался не в ушах. Она слышала его изнутри, будто что-то зазвенело у нее в грудной клетке. Колени ее задрожали.
— Не бойся, — сказал он мягко. — Пока стоят эти стены, ничто здесь не причинит тебе вреда.
Она закрыла глаза и попыталась дышать ровно. Ей не хватало кислорода.
— Пойдем, — позвал он.
Касси открыла глаза: медведь удалялся по мерцающему коридору. Секунду она стояла неподвижно. Потом, обернувшись через плечо, она взглянула на мир снаружи, глубоко вздохнула и пошла за медведем.
Коридор расширился и перешел в сияющий золотом зал для банкетов. Свечи в канделябрах бросали такие яркие отсветы на грани стен, что Касси видела искры, даже когда моргала. Прозрачный потолок, высокий, как в соборе, сиял витражами. Она в изумлении огляделась. Стены и потолок украшали резные изображения птиц и зверей. Разукрашенные контрфорсы поднимались над статуями. Стол для банкетов простирался на всю длину зала; по обоим концам стояли ледяные стулья, похожие на престолы. Все это было похоже на… Она пыталась вспомнить, где еще можно встретить такую красоту, и ничего не придумала. Казалось, каждый прекрасный луч солнца, каждая изящная форма льда, которые она видела в своей жизни, собрались здесь вместе.
— Мы проделали долгий путь, — внезапно сказал медведь за ее спиной. Она вздрогнула от неожиданности и обернулась. — Ты, наверное, желаешь есть.
Когда она вновь повернулась к залу для банкетов, огромный стол, что ожидал в молчаливом великолепии, теперь ломился от еды. Фрукты падали из ледяных хрустальных ваз; от бело-голубых блюд поднимался пар. Пирамидами высились горы хлеба. Она вдохнула аромат сотни специй.
— Я не понимаю… — сказала она.
Тут не было ни официантов, ни поваров — ничего, что объясняло бы внезапное явление пиршества.
— Это еда, — ласково сказал он. — Ты ее ешь.
Будто показывая ей, как это делать, полярный медведь проглотил целую буханку хлеба. Касси потрясла головой: само действие противоречило его свирепой наружности.
— Медведи не едят хлеб, — сказала она. — Ты хищник.
— У всех есть свои недостатки.
Это что, шутка? У него есть чувство юмора. Она уставилась на него и сказала:
— Нет, это просто не может быть правдой.
Он ткнул носом стул:
— Прошу. Это твое место.
И он отступил,
— Не холодно, — заметила она.
Это был ледяной замок. Либо ей должно быть холодно, либо трон должен таять. Но ей было тепло, как было тепло на станции.
— Даже ни чуточки не подтаивает.
— Не может. Во всяком случае, пока я здесь. Я не позволяю.
Она отдернула руку:
— Что ты имеешь в виду? «Не позволяешь»? Снег не спрашивает разрешения.
— Такова уж работа мунаксари, — ответил он.
— Му-на-кса-ри, — повторила она. — Похоже на слово из инугшакского.
— Да.
— Это значит «говорящий медведь»?
— Это значит «охранник», — ответил он. — Мы приглядываем за душами. У всего, даже у каждой незначительной мелочи, есть душа; когда мы умираем, то отдаем душу. Мунаксари переводят, переправляют такие души.
Касси снова уставилась на него.
— Замена молекул. Это одна из… «способностей»… слово не самое подходящее, но лучшего я не нашел… это одна из способностей, которой одарила нас природа, чтобы мы могли выполнять свою роль. На льду я использую ее, чтобы общаться со своими медведями. Здесь же она мне нужна, чтобы придавать форму моему дому, иметь еду на столе, согревать твое тело.
Касси словно вращали на центрифуге: голова у нее кружилась от мерцающего света подсвечников, аромата специй и причудливых слов медведя.
— Ты переправляешь души, — повторила она. — И другие — другие мунаксари — тоже переправляют души.
— Мы — незримый способ продолжения жизни.
— Но ученые должны были найти тебя, — возразила она. — Как это ты можешь… переправлять души… так, чтобы никто не заметил? Как тебе удается находиться в этомзамке так, чтобы тебя никто не заметил? Как ты можешь быть говорящим медведем… — Она остановилась, услышав, как задрожал ее голос.
— Люди видели нас и раньше, — ответил он. — Встречи с мунаксари вдохновляли их сочинять сказки. Ты ведь слышала об оборотнях и русалках? О Седне и Бабушке Жабе? О Хоре и Сехмет?
— Сказки — да, но ведь это не наука, — сказала Касси. — Совсем как сказка о Короле Полярных Медведей и дочери Северного Ветра.
— Ты права. Сказки не очень точны. Седна, например, появляется в них как богиня русалок, но на самом деле она — главная мунаксари Арктического океана. Она руководит всеми мунаксари в этой области, как Ветра руководят всеми мунаксари воздуха… — Он остановился. — Семья не объясняла тебе этого?
— Русалок не существует. И в волшебство я не верю.
Произнося эти слова, она уже знала, что звучат они нелепо. Она разговаривала с Медведем в его волшебном замке, что стоял в несуществующей части Арктики.
— Мы не волшебные. Мы — часть природы. Мы… механизм, благодаря которому продолжается жизнь. Все, что мы делаем — преобразуем материю, передвигаемся на высокой скорости, чувствуем приближающиеся рождения и смерти — все это является частью замысла природы. Замысла, который позволяет перемещать души от умирающих — к новорожденным.