Леденцы

Манов Таня

К врачу все-таки сходила. Пожаловалась на плохой ночной сон. Нарушения зрения в сумерках («мерещится всякое» – стыдливо пробормотала я). На вопрос врача, впрочем, сказала, что так, чепуха. Ужастиков насмотрелась. Взяла рецепт на легкое снотворное, получила рекомендации больше гулять и встречаться с людьми. Выслушала лекцию о климаксе и изменениях настроения в связи с гормональной перестройкой организма («Года-то ваши, женщина, уже немолодые!»). На том и ушла с чистой совестью. Года-то мои, женщина, уже немолодые! Вот и ладно.

В субботу с утра съездила в торговый центр, купила спицы и шерсть. В юности вязала и снова начну, займу руки и голову, чтоб не лезло на ум всякое. Пообедала в итальянском ресторанчике

лазаньей и выпила бокал вина. Как странно сидеть в ресторане одной. Не с гостями, с парадной улыбкой на лице и желанием скорее попасть домой. Не ради дежурной романтики с мужем. Сидеть, пригревшись, медленно крутить бокал, смотреть в окно и вспоминать, как в университете сидели на грязной холодной лестнице, целовались и пили шампанское из горла. Хорошо, что это было, и, наверное, хорошо то, что есть сейчас. Впервые подумалось: здорово, что я одна. После ресторана гуляла в парке. Много фотографировала: белый пруд, светящиеся капли льда на ветках, черных ворон в жемчужном мерцающем небе. Вернулась домой к четырем, довольная, с двенадцатью тысячами шагов на счетчике. Дверь в подъезд оказалась только прикрытой, и я хлопнула ею посильнее за собой, до щелчка. Решила подняться на свой третий пешком и шагнула к лестнице.

Он выступил из тени. Пару секунд я тупо смотрела на нож в его руках: лезвие, так много раз правленое, что напоминало хищную узкую рыбу. Пластиковая зеленая ручка. Открыла рот, но не смогла ни закричать, ни двинуться. Только смотреть на отблеск металлa. Парень, куда моложе меня, в вязаной шапке, надвинутой глубоко на лоб, в серой куртке. В очень светлых глазах злоба, страх, отчаянная решимость. Протянул руку: сумку, живо! Но я только пялила глаза, застыв от страха. Подскочил, прижал к стене – удар вышиб дух – дернул рюкзак с плеча. Попытался открыть, но змейка застряла, защемив край пакета со спицами и клубками. Нож заплясал у моей щеки. Сунул сумку – открывай! Не удержав, я уронила рюкзак на ступеньки, закрыла глаза. Присела, прижимаясь к стене, отстраняясь от лезвия, нашарила змейку, холодную с мороза, рванула. Содержимое высыпалось на бетон, и парень ногой стал расшвыривать – шуршащий пакет, пачку салфеток, помаду, конфеты, вялое яблоко. Нож отодвинулся и, вывернувшись, я побежала вверх по лестнице, безуспешно пытаясь заорать через пережатое горло. Вывернула на площадку первого этажа, потянулась к ближайшей двери, но сзади, совсем близко, послышался топот, что-то скользнуло по спине, и я рванула дальше, глядя только под ноги, только не споткнуться. В груди горячо и больно трепыхалось сердце, но со свистом втягиваемый воздух становился все холоднее. Железные перила под ладонью вдруг заледенели, струйки белесого тумана поплыли над полом, и я подняла глаза.

Она плыла над ступенями. Размытое серое пятно – тело, четкое светящееся лицо и кисти полуобъеденных рук, вытянутых в мольбе. Молочные бельма глаз, черный провал безгубого рта, обглоданный нос, кости торчат из пальцев. Призрак прошел сквозь меня, ледяной пар заполнил грудь, не давая вздохнуть. Сзади послышался вопль, и я обернулась.

Старухина спина – как столб дыма. Грабитель отшатнулся, полетел вниз по лестнице. Тяжелый удар, еще, еще. Докатился до площадки и остался лежать. Туман, собравшись над его телом, медленно клубился, закручиваясь воронкой, все выше, все тоньше и прозрачнее. Несколько секунд, и рассеялся совсем. На дрожащих ногах я повернулась и начала спускаться. Нужно было найти в сумке телефон, вызвать скорую. Не надо, кричал в голове панический голосок, пускай валяется, не мое это дело! Но вещи, разбросанные по всей лестнице, если не подобрать, выведут на меня, как ни крути. Шаг, и два. Мужчина шевельнулся. Вжавшись в стену, я смотрела, как он садится, неловко трет лицо руками.

Хлопнула дверь подъезда, взвыл наверху лифт. Вздрогнув,

парень с трудом поднялся и неловко, спотыкаясь и наваливаясь на перила, пошел вниз. Хлопнула входная дверь и я осела, наконец, на ступени, чувствуя, как трясутся ноги.

Кто-то поднимался по лестнице, шаркая и бормоча себе под нос – соседка. В руках она держала содержимое моего рюкзака: пакет со спицами, ключи, блокнот.

– Ой, кто здесь? А что это все разбросано, ваше, что ль? Случилось чего? А это кто был? Незнакомый, ходят тут, ходят! А чего на лестнице сидите?

В глазах у МарьВанны горело жадное радостное любопытство. Я вяло попыталась представить, какая история варится сейчас под розовым линялым беретом.

– Упала на лестнице. Думала пешком подняться. Для сердца полезно. Ну и рюкзак скатился. А змейка сломалась, вот и рассыпалось все.

– Вон оно как! Осторожней надо быть! А то нынче все на спорте помешанные, на морозе бегают, штанги таскают, с жира люди бесятся. В наше-то время на завод пойдешь, на огород, на дачу – и никакого спорта не надо. А мужик-то, мужик чего?

– Не знаю, чего мужик. Мимо прошел. Не знаю. Да вы не беспокойтесь, Мария Ивановна, все нормально!

Я встала и неловкими руками принялась запихивать барахло в рюкзак. Спустилась, сели вместе в лифт. Соседка трещала без умолку, пытливо заглядывала в глаза, придирчиво рассматривала косо закрытый рюкзак с разошедшейся змейкой.

– Сильно, наверное, ушиблись? Ты глянь, а лицо все перевернутое! Испугались чего, может? Вот и этот, идет, трясется весь, может, пьяный? Я ему: мужчина, вам, говорю, чего здесь? И не ответил! Мимо прошел и хрясь дверью! А, может, он к вам приставал? Так вы не молчите, я ж никому! Ясно дело, женщина одинокая… У нас в прошлом годе женщину вот тоже одну в подъезде то ли ограбили, то ли надругаться хотели, среди дня! Приставал, да?

Я вспомнила обгрызенные пальцы призрака и уставилась в пол. На потертом квадрате линолеума еще угадывался геометрический узор. Очень, очень хотелось выругаться или даже схватить двумя пальцами дряблый соседкин нос и сделать сливку, шутя, конечно же, шутя. «Себе дороже, себе дороже, себе дороже», – зудел в голове голосок. Лифт, подпрыгнув, остановился.

– Ох! – соседка за спиной прикрыла ладонью рот, завозилась, креститься, что ли, потянулась, но я уже вышла, не оглядываясь. Отперла дверь, пустила в дом мяукающую Вроньку. Едва стащив верхнюю одежду, добрела до дивана и заснула мертвым сном, без видений и помех. Выключилась.

Тепло горел неяркий свет. Бормотал приглушенно телевизор, размеренно кликали спицы. Бесшумно прошла Вронька, потерлась худой спиной о мою ладонь, свисающую с дивана. Пахло оладьями. Я плыла в полудреме, свернувшись неподвижным калачиком, угревшись. Вспомнился парк, сосульки, горячий кофе в картонном стаканчике. Напала сладкая зевота, и я заворочалась, потягиваясь. Погоди. Телевизор? У меня нет телевизора… Прислушалась. Нет, тихо все. Даже спицы смолкли. Только настольная лампа у дивана едва слышно гудит. И когда ее зажгла, не помню… На часах всего шесть вечера. Позевывая, отправилась на кухню печь оладьи. На полу у кресла что-то лежало, и я нагнулась поднять, чтобы кошка не разодрала: снова носочек. Серый, из только что купленной дымчатой шерсти. Недовязанный.

На кухне, наведя тесто, поставила сковороду на огонь и встала, выжидая, пока нагреется масло, барабаня ногтями по стойке. Произошедшее в подъезде подернулось дымкой, будто давно пережитое и подзабытое. До меня вдруг дошло: грабитель искал кошелек, которого у меня нет. Кредитка и проездной в кармашке телефонного футляра, мелкие деньги россыпью в кармане. Зря искал. Зря подставился.

– Призраков не бывает. – сказала в пространство. – И вообще, я атеист.

– Тесто присолить забыла, – отдалось тихим шелестом в ушах.