Леди-киллер
Шрифт:
— Разве мы не можем быть просто друзьями?
В его голубых глазах отразилось недоумение, и на какой-то момент Кэйт прониклась к нему жалостью. Понять Кэйт Дэну и в самом деле было не под силу. Особенно если учесть его жизненный принцип: на свете нет ничего невозможного. Разве способен он был понять, сколько страданий причинил Кэйт. То уезжал, то возвращался, а она неизменно его принимала. Он исчезал, не оставив даже записки. Дома, когда Кэйт возвращалась с работы, ее встречала полным жалости взглядом мать. А Лиззи! Слишком часто приходилось объяснять девочке, что
Он легонько провел пальцами по руке Кейт, и все ее существо отозвалось на это прикосновение. Да, Кейт все еще влекло к Дэну, но она ни за что не позволит себе этого удовольствия, не допустит, чтобы он опять пудрил ей мозги!
— Ведь ты, Кэйт, единственная женщина, которую я когда-либо любил, и ты это знаешь. Думай обо мне что хочешь, но это чистая правда!
Она встала, сорвала с вешалки полотенце, завернулась в него. Как ни смешно, он сказал правду, она это действительно знала! Дэн просто гонялся за свежей порцией возбуждения — очередной женщиной. Это было ему так же необходимо, как утолить жажду. Отнесись Кэйт к этому спокойно, они никогда не расстались бы! Но Кэйт не могла делить мужа ни с кем. Дэн был нужен ей весь, целиком. Но такое было выше сил Дэнни Барроуза!
— Оставь меня, Дэн, я не шучу. У тебя не осталось шансов. И мне опротивела твоя болтовня. Ты для меня больше не существуешь. А сейчас позволь мне привести себя в порядок!
Он улыбнулся ей своей чарующей улыбкой.
— Ладно, Кэйт, во всяком случае, ты не сможешь упрекнуть меня в том, что я не делал попыток к сближению! А знаешь, ты все еще очень привлекательна!
— Да уж, по части привлекательных женщин ты большой специалист, одному Богу ведомо, сколько их у тебя было!
Она почувствовала непонятное разочарование, когда Дэн вышел из ванной. И все потому, что она не знала других мужчин! Дэн об этом и не подозревал. А расстались они пять лет назад.
Дрожащими руками она взяла с подоконника бокал и одним глотком допила вино.
В практике Кэйт были случаи, когда во время семейной ссоры женщина подвергалась побоям. Мужа сажали в кутузку, как того требовал закон о неприкосновенности личности, а пострадавшую помещали в больницу. Но через какое-то время женщина возвращалась к мужу и просила снять с него обвинение. Таких женщин все вокруг обычно называли дурами. Но Кэйт почему-то питала к ним симпатию.
Ведь женщина все равно что ребенок: когда она добрая, смотреть на нее одно удовольствие, а разозлится — настоящее исчадие ада. Для женщины душевные муки порой страшнее физических. Так, по крайней мере, казалось Кэйт. Разумеется, случай с «Потрошителем из Грэнтли» особый. Если в деле замешан муж или просто дружок, есть хоть ниточка, за которую можно ухватиться.
А с этим Потрошителем голова кругом идет! Постепенно мысли Кэйт переключились на Патрика Келли. Он сейчас возле Мэнди, совершенно один несет вахту у больничной койки. Вытираясь, Кэйт вдруг почувствовала, как заныло в низу живота. Келли пробудил в ней те чувства, от которых она много лет пыталась избавиться.
Хоть бы Мэнди осталась жива! Патрик верил в магическую силу собственной воли. Не далек тот день, когда его крошка откроет глаза и поглядит на него так, будто проснулась после короткого сна. Дай Бог, чтобы он не ошибся, чтобы его желание сбылось. Только из-за Мэнди Кэйт и думает о Патрике. Ну конечно же только из-за нее. В ней говорит сострадание к несчастному отцу. Кэйт уцепилась за эту мысль, как за спасительную.
Но в глубине души она знала, что это не так.
Она мечтала о Патрике Келли, стремилась к нему всем сердцем. К нему единственному за все эти пять с лишним лет!
Снизу донесся голос Дэна и смех Лиззи. Что ж, спасибо и за то, что он подарил ей Лиззи! За одно это она многое готова ему простить. Но тех ночей не вернуть никогда!
Патрик Келли посмотрел на часы: было начало восьмого. Только сейчас до него дошло, что уже больше суток он ничего не ел. Он осторожно выпустил руку дочери и отправился в комнату ожидания. Закурил, вытащил из кармана плоскую фляжку. Глоток бренди обжег пустой желудок. Уже второй день он не брился, не умывался, волосы были в полном беспорядке.
В комнату вошел молодой констебль-полицейский, дежуривший в больнице на тот случай, если Мэнди вдруг придет в себя и что-нибудь скажет.
Патрик поглядел на него: совсем мальчишка, лет двадцать, не больше.
— Сестры от нее не отходят, делают все, что нужно…
Парень словно оправдывался, и Патрик почувствовал к нему огромную благодарность, — рождественская ночь, а он, вместо того чтобы веселиться в кругу родных и друзей, торчит тут и ждет: вдруг полуживая девушка что-нибудь скажет?
— На-ка, сынок, глотни! — Он протянул парню фляжку. Констебль сделал несколько глотков и закашлялся — горло будто огнем обожгло.
— Счастливого Рождества, сынок! — Голос Патрика был глухим и печальным.
— Она выкарабкается, сэр. Просто поразительно, какие чудеса теперь способны творить доктора! — Парень сказал это для того лишь, чтобы утешить несчастного отца. И оба это знали.
Неожиданно загудели мониторы, подключенные к Мэнди. Резко. Пронзительно. Констебль и Патрик бросились в палату.
Врачи и сестры окружили кровать Мэнди. Патрика отвели в сторону, чтобы он не видел умирающей дочери.
Воцарилась тишина, нарушаемая время от времени гудками монитора, подключенного к сердцу. Наконец его отключили, и уже больше ничто не нарушало мертвой тишины.
— Я опять хочу в туалет. Ну-ка, мальчики, помогите мне!
Братья с трудом подняли тучное тело Нэнси с дивана, уже шестой раз они волокли ее в туалет.
Илэйн взглянула на часы. Восемь тридцать. Слава тебе, Господи, скоро уедут.