Ледобой
Шрифт:
– Сама отвернись. В сторону гляди. Спина к спине встанем.
Что такое? Или мне послышалось? Выходит, не одна я сторонюсь чужого взгляда? А почему Сивый на глаза не хочет показаться, ровно стыдливая дурнушка? Обычно бойкие да ладные парни так и норовят перед девками покрасоваться статью, этот как будто стыдится чего-то. Хотела Безрода осадить, а постылый муж саму осадил, чисто горячую кобылку. Мы встанем спина к спине, прошепчем каждый свое, и сольем наземь немного крови – подарок богам. Пытая небеса о доле, что еще дарить, кроме себя? Надеюсь, боги не отмолчатся, дадут нам свое знаменье. Где оно появится, в ту сторонку нам и топать, судьбу искать.
Мы отвернулись друг
– Озябнешь. Прижмись крепче. Не съем.
Думала и сам холоден, как глаза. Нет, теплый, даже горячий, ровно печь. Не стала губы надувать, прижалась к Безроду спиной. Иная поднялась бы на дыбки, дескать, ненавижу, и пальцем нелюбимого не коснусь. В краску бы вошла, сорвала голос. А я нет. Спокойна и холодна, расчетлива и стервозна. Ненавижу без криков, с гаденькой улыбочкой и только единожды закричу, когда стану покидать белый свет. От боли буду кричать, горла не пожалею. На что мне оно потом?
Мы шептали каждый свое. Я шептала богам, как остобрыдла эта жизнь, как разошлись душа с телом – душа стала холодна и печальна, а тело живо и налито бабьими соками, как тянут они в разные стороны, а мне по пути с душой – на небо, в Ратниковы палаты! Просила дорожки потернистее. Муж постылый говорил тихо, но я как будто спиной все слышала, в каждой косточке отдавалось. Безрод бормотал, как нашел он ту, что безотчетно искал все эти годы, как хочется ему дома, пахнущего молоком, как устал, как хочется покоя. Это меня он нашел? Это я должна привести его к дому, пахнущему молоком? Неужели все это обо мне? Не хочу! Не хочу на молодых годах поднимать для Сивого дом, пахнущий молоком, не хочу на своей косе тащить нелюбимого в счастье, не хочу! Не хочу! Я только отчаяннее запросила богов о тернистой дорожке, которая забрала бы меня всю, до единой капли, чтобы Сивому даже понюхать меня не пришлось. И тут он замолчал, ножом разрезал запястье, обронил несколько капель наземь и через плечо протянул нож. Я лишь головой мотнула. Вот еще! Кровь мешать с ненавистным мужем!
– Сама уж как-нибудь.
Достала старого знакомца – серпяной скол, которым едва не отправила Сивого на небо, и разрезала руку. Отдала кровь богам и замерла – не явится ли знаменье по сторонам света. Я не дышала, Сивый – тоже, все глаза проглядели, высматривая заветный знак. Не услышала – спиной почувствовала глубокий вздох Безрода. Неужели есть?
На дальнокрае, справа от меня разгорелось малиновое зарево, несколько раз полыхнуло и сошло. Повернув голову, я жадно пожирала глазами отблеск небесного пожарища. Получилось так, что мы с Безродом глядели в одну сторону, отвернувшись друг от друга. Значит, идти нам тоже в одну сторону, каждому за своим. Он за домом, я за печальной долей. И тут – сама не ожидала – Сивый песню запел. Меня заволновало, будто лодку на волнах, все внутри затрепетало. Через кожу проняло, косточки затряслись, зазвенели, думала хребет рассыплется. Звонким, сочным голосом Безрод потянул благодарность богам, так же полновесно грохочет гром по весне:
Мне, Сивому, много ль надо?
Мне, битому, много ль нужно?
Была б душа моя рада,
Да с глоткою грянула дружно…
Я боялась шевельнуться. Как будто попала в самую середину бури, кругом воет и свистит, а сердце колотится так, словно вот-вот через горло выскочит. Хоть и зябко было, но с меня градом катился пот. А когда Сивый перестал петь, вокруг повисла такая тишина, что в ушах зазвенело. И сама спеть не дура и толк в этом знала, но Сивый перепел всех, чьи песни я
– Все. Одевайся. Озябнешь.
Тихий, рокочущий голос вернул меня из грез. Я открыла глаза. Бледнеющее небо, черное море, белая пена у самых ног. Моя жизнь и наша дорога на востоке. И, кажется, впервые у меня с мужем появилось что-то общее, одно на двоих. Молча оделась, молча пошла за Сивым. Ишь ты, холодные глаза, горячая кровь и зычный, песенный голосище! Смотрела ему в спину и не могла отделаться от наваждения… так же горяч был Грюй, так же замирало внутри от его голоса. Тряхнула головой, прогоняя пустые грезы. Впереди шел всего-навсего сухой человек со страшным лицом и неровно стрижеными волосами.
А заполдень ко мне подсел Тычок и озорно толкнул локтем. Я не питала к старику неприязни. Ну, дед как дед, озорной, балагур, шутейник. Все казалось – если бы окружающие понимали все правильно, этот старый пройдоха до сих пор подкрадывался к девкам сзади и смеха ради задирал подолы.
– Куда наши стопы лягут? В какую сторону?
– А Сивый не рассказал?
– Одно и то же двое всегда по-разному рассказывают. Давай, давай зеленоглазая, не молчи.
И приготовился слушать. Даже локти на колени положил, щеки подпер.
Я усмехнулась.
– А лягут наши стопы на восток. Дорожка будет усыпана шипами, и станем идти вперед, пока боги не ткнут носом – тут!
Старик молчал, молчал, а потом брякнул ни к селу, ни к городу.
– А славные детки у вас пойдут! Глазки синие с прозеленью, а от млечного духа мне старому аж нос прошибет!
Кому нос, а меня пот прошиб от наглости Тычка! Вдохнуть забыла.
– Да ты не робей, вон даже в краску вошла. Пустое. И станешь за Безродом, как за каменной стеной. Цветами изойдешь, ровно яблонька по весне.
– Твоими бы устами да мед пить. – Усмехнулась.
Ну что мне со старого балагура взять?
Прошло время, и я окончательно встала на ноги. Затянулась рана на груди, налезла новая кожа, розовая, нежная, маленько отросли волосы. Даже косичку кой-какую заплела. И все так же заботила себя воинским делом, возвращала силу и оттачивала сноровку. Как-то вечером Гарька-коровища вышла по нужде, увидела мои старания, усмехнулась и прошла мимо. Однажды я и сама приметила краем глаза, как внимательно Сивый наблюдал за мной, стоя в заугольной темени. Ничего не сказал, только ухмыльнулся.
Безрод и сам не знал, на какой земле встанет его дом, знал только, куда стопы класть. Да еще знал, что боги не позволят нам сбиться с пути, не дадут сгинуть в безвестности. Всю последнюю седмицу перед нашим уходом, ворожея не отпускала Безрода от себя, чему я была несказанно удивлена. Хоть и стучала его пальцем по лбу, хоть и выговаривала что-то, едва не крича, я видела в глазах старухи смертную тоску. Как будто не кто-то чужой уходил, а родного сына провожала. Не знаю, что видел Сивый, но мне виделось это ясно. Безрод больше отмалчивался, глядел под ноги и лишь раз поднял голову. Долго смотрел на меня, метущую двор и усмехался. Обо мне говорили. Что бабка Ясна ему втолковывала? Может быть, советовала оставить бесплодные мечты ввести меня в дом хозяйкой? Хорошо бы Сивый это понял. Однако стоило поймать его пристальный взгляд, сама тут же поняла – зря надеюсь. Не отступится Безрод от своего, не отвернется. Ровно дороже меня нет никого под солнцем и луною, будто я осталась единственная баба на всем белом свете.