Ледобой
Шрифт:
Я продолжила мести, и пока бабка Ясна что-то горячо ему доказывала, Сивый глядел на меня, не отводя глаз. Чуть не заморозил всю. Потом с досады плюнула под ноги, развернулась и ушла. Дело сделать не дает! Прилип глазами, ровно банный лист!
Долго ли мне, обездоленной в дальнюю дорогу собираться? Из рогожки, что нашла в чулане, сшила себе мешок, бросила туда две рубахи, порты, немудреный девичий скарб, туго затянула под горлышко и поставила в самый угол избы. Пусть ждет урочного времени. Оно не за горами. Безрод стал подыскивать на пристани попутную ладью, приволок во двор жертвенного бычка. От соседей, некогда обходивших двор ворожеи стороной, стало и вовсе не протолкнуться.
Безрод нашел попутную ладью. Краем уха слышала, будто не хотел купчина-хозяин брать с собою баб, да Сивый отбрехался. Дескать, какие же это бабы? Рабыня да вой. Купчина почесал репу, подумал и все же ударили по рукам. Бабка Ясна пригорюнилась, стала сама не своя, Безрода на шаг от себя не отпускала. И вот тут я крепко призадумалась. Разве проведешь на мякине бабку-ворожею, которая в душу человеку глядит, все нутро насквозь видит? Неужели стала бы ворожея плакать, будь душа Сивого черней черного? Чего по злодею убиваться? Но тут же успокоила сама себя – вот постарею, стану умудрена годами, как бабка Ясна, тогда и буду глядеть человеку в душу. А пока в глаза гляжу и ох, как холодно мне становится!
Сивый сам колол жертвенного бычка. Внимательно глядела за ним во все глаза. Ведь ничегошеньки пока не знала о своем муже. Уж на что Тычок дольше всех нас с Безродом, но и тот знал немногим больше. А, между прочим, то, как человек ведет жертвоприношение, глазастому о многом расскажет. Воем был или охотником, мастеровым или еще кем-то. Глядела за мужем во все глаза. Безрод с одного удара в сердце повалил бычка, а я не упустила ни единого движения, все подметила. Не иначе, мой постылый долгое время знался с охотой, хотя найди такого, кто не знался бы. Но у этого нож просто летал.
Безрод встал над жертвенным животным и долго что-то шептал. Люди замерли Всякий перед дальней дорогой говорит с богами, каждый о своем. Кто легкого пути просит, а я выпрашивала потернистее. Наверное, боги изумились моим неразумным просьбам, поди, никогда не слышали, чтоб путники просили дороги потяжелее.
За этот последний день в Торжище Великом так устала, что едва приклонила голову на изголовье, мигом провалилась в сон. Сивый остался на ногах. Когда разошлись соседи, бабка Ясна усадила Безрода рядом с собою на крыльцо, и сколь долго они просидели, не знаю. Уже спала.
Ни свет, ни заря меня, лежебоку, осторожно потрясли за плечо. Я вскочила, будто при пожаре. Положила себе, дурище, подняться на ноги раньше всех, да куда там! В бане горела маслянка, а муженек стоял рядом, его рука лежала на моем плече. Не хотела, чтобы именно он разбудил меня, да, видно, судьбе не закажешь. В избе Ясна готовила что-то в печи на дорогу. Гарька, наверное, сотый раз перебирала свои нехитрые пожитки, оставалась невозмутима и спокойна. Тычок, спросонья мятый-перемятый, скреб загривок и поеживался. Что нам всем четверым собраться? Все нажитое поместится на одном плече. Подобрались, как по волшебству. Одно
Бабка Ясна вытащила из печи хлеб, румяный, круглобокий, ароматный. Глаза у старухи были на мокром месте, того и гляди, прорвет ворожею, заплачет. Но старуха лишь тверже сжимала губы. Крепилась. Плакать станет, когда уйдем. Не одну тоскливую ночь проревет в подушку.
Все, в дорогу. Мы вышли на крыльцо. Безрод на пороге осушил путеводную чару, и неожиданно улыбнулся нашей терпеливой хозяйке. Полез в мешок, достал чудесный платок, расписанный дивными птицами, и укрыл ярким разноцветьем плечи ворожеи. Бабка Ясна не сдержалась, протекла слезами, стояла и молча хлюпала носом. У меня самой в душе что-то трепыхнулось. Я крепко обняла старую и вытерла ворожее слезы новым платком. Эх, могла бы хоть как-то отдать бабке то тепло, которым одинокая ведунья окружила меня хворую! Но у меня ничего не было, кроме горячих слов.
Не оглядывались. И так знали, что старуха будет провожать взглядом, пока не скроемся из виду. Вроде и сгорела моя изба, но сейчас как будто из дома уходила. Видать, где тепло человеку, там и дом. Я усмехнулась. Какой очаг для меня затеплит Сивый, какой дом собирается выстроить? Как будет ломать мое нежелание? Чуяла – каменеет душа, жестчает. Когда гляделась в зерцало, подмечала – глаза становятся злей. Нельзя иначе. Свои напасти я должна встретить не улыбкой, а мечом и ножом. Ласковый глаз теперь ни к чему. Некому больше глазки строить, глядеть ласково и весело. Того, кто отправит меня в палаты Ратника, я встречу криком и крепким ударом, это все о чем прошу богов. Сивый оглянулся, как будто услышал мои тайные мысли, ухмыльнулся в бороду и дальше зашагал. Я отдарила жгучим взглядом в спину.
Вот и пристань. Вот и ладья, что понесет нас по тернистой дороге. А вот купчина, который не хотел брать меня и Гарьку. Маленький, круглый, словно колобок. Его и звали похоже – Круглок.
– Эти что ли? – махнул на нас.
– Да.
Круглок подошел к Гарьке, и наша коровушка презрительно усмехнулась. Не иначе у Безрода переняла. Даже усмехалась как он, правым уголком губ. Верно говорят, с кем поведешься от того и наберешься. А купчина подле Гарьки – как лесная птаха перед моречником. Растопчет моречник и не заметит. Круглок скривился, будто вместо меда хлебнул соленой воды.
– Сходни не обвали! – мрачно кивнул на ладью. – До тебя служили, и после послужат!
– Птахой вознесусь! – ехидно пообещала Гарька, и купчина попятился.
Хоть мы деньги заплатили, все равно лежебок на ладье не ждали. Взяли с собой только потому, что мы уже ходили по морю и знаем, с какой стороны браться за меч. По-иному, купчина лучше бы сам нанял троих воев, чем разжился дурными деньгами. Вышло, что на ладью нас провели мечи. Ничего необычного, в разуме купцу не откажешь. Я как будто знала, что придется грести, и стала готовиться загодя. Нашла крепкую жердь, примерно с Гарькину руку толщиной, до середины закопала в землю, чтобы торчала наискось и ломала, будто весло, пока не сломала. Много сил жердь забрала, но еще больше назад вернула.
Поначалу нас тащил только свежий ветер, но в открытом море сели за весла.
– А ну братья, поможем ветру! – зычно гаркнул кормщик.
– И сестры. – Буркнула Гарька, косясь на меня.
Ну, грести, так грести! Гребцов наш купчина подобрал себе одного к одному, ровно груздей в лукошке, мордастых, рукастых, здоровенных. Только глянула на них – едва со смеху не свалилась. А рожи-то у всех хитрющие! Махом позанимали все скамьи подальше от кормы, поближе к носу, чтобы мы с Гарькой сели прямиком под их жгучие глаза, да ездили задами по скамье на веслах. Наша коровушка лишь выругалась вполголоса, окатив гребцов таким холодным взглядом, что будь я тот гребец, поежилась бы. Я же молча пошла на корму. Но дорогу мне неожиданно преградил Сивый.