Ледолом
Шрифт:
— Так не бывает, Роза. Почти все произведения опубликованы при жизни поэта.
— Мусора переделали. Так Арончик сказал. Он крестиками отметил стихи, которые Есенина, а фуфло велел не переписывать. А книжку всю прочитал.
Я пребывал в недоумении, глядя на ярко-алые полные губы Розки, на которых зеленели бледные мелкие крошки горошин акации.
— Я тоже всю книжку прочитала.
Она опять «состроила» глазки. Ну игрунья! Кокетка! Ещё молоко на губах не обсохло… А что с ней будет через три-пять лет? Не одного с ума сведёт с такой-то красотой.
— Некоторые очень даже чувствительные. Мне написал бы кто-нибудь
«Это намёк? Или розыгрыш? — подумалось мне. — Ну и дурочка! Баловница! Заигрывает. Несомненно, подражает кому-то. Неужели она разнюхала, что я кропал стишата? Отвратительные! Все до единого сжёг!»
— Я для себя переписала. Самые любовные. У меня их целый альбом. Переводными картинками украсила. Стихи по вечерам читаю. В постели. Когда одной грустно. Ты, случайно, не знаешь, кто такие стихи пишет? Как Есенин.
Я моментально ответил:
— Никто! Такие поэты рождаются раз в сто лет. А то и в двести-триста. Это гении.
— Неужели никто не умеет? — приподняла она бровки-стрелки. И тут же добавила: — Мне один мальчишка… знакомый. Можно сказать, ухажёр. Написал свои стихи. Такие забавные… Я думаю, он их с чьего-то альбома сдул.
— Тебе-то нравятся?
— Мне Есенин нравится. А остальные — не очень.
Меня наша беседа стала потешать.
Она сделала гримаску, тоже, вероятно, кого-то копируя.
— Может быть, ещё Пушкин.
«Кокетничает», — подумал я и спросил:
— Брату передай, пожалуйста, фотопортрет. Есенина. За то, что он любит его творчество.
— Давай. Но не сейчас. Подзалетел Арончик. Зачалили на новый срок.
Вот так новость! Месяц прошел, как мы виделись, беседовали…
«Когда же он успел?» — удивился я.
— Позавчора. По новому указу подзалетел. Большой срок светит. Мама икру мечет… [394]
Я про себя удивился: никакой досады или тревоги за произошедшее в её словах не чувствовалось. Видимо, привыкла: посадили, отсидел, выпустили, снова посадили, опять вернулся…
394
Икру метать — нервничать, беспокоиться (воровская феня).
— Мне безумно ндравится «Шаганэ, ты моя, Шаганэ…», «Никогда я не был на Босфоре». Я её даже на гитаре сбацала. [395] Ну, там еще: «Глупое сердце, не бейся», «Несказанное, синее, нежное…» — пооткровенничала она.
И меня вдруг внутренне передёрнуло: передо мной стояла и рассуждала не девчонка, не ребёнок, а созревшая, расцветшая девушка, женщина, как будто внутри этой девчонки жило другое существо, жизненно опытное, мудрый двойник её… С такой же цепкой памятью, как у отца.
395
Сбацать — сплясать, спеть, сыграть (феня).
— Заболтались мы с тобой, Роза. Родители потеряют.
— Не… Они меня не беспокоются. Меня никто не тронет. Я свободная девушка.
— А как же теперь фотку Арону передать? Ты на обороте какое-нибудь стихотворение перепиши. Наверное, теперь только в лагере получит?
— Почему в лагере? В тюряге. С «конём».
— С каким конём? — не понял я. — Там лошади, что ли,
— Не-ка, — улыбнулась чудесной жемчужной улыбкой Розка. — «Коня» привязывают к ниточке, а из камеры через форточку за ниточку тянут. Вот тебе и «конь». На карточке я напишу «Глупое сердце, не бейся».
— До свидания, Роза. Дяде Лёве — спасибо. За добросовестную работу. Очень благодарны.
— Досиданья, — попрощалась она. — Не бзди, Гера. Все стихи Арошкины марухи в ксивах луканут. [396] Не сумлевайся.
И вышла за калиточку вихлястой походкой.
За все годы, сколько знал её, я ни разу так с ней не беседовал. И когда успела лихо феню выучить? Хотя чему удивляться: два брата — воры. Она была гадким утёнком, на которую никто не обращал внимания: кудрявая замарашка. Да и какие могли быть с ней лясинские-балясинские [397] — при нас писала даже. На бздюм. Не стеснялась. И к пацанам помладше постоянно в игры лезла — более мальчишкой, что ли, себя чувствовала. Никто из пацанвы не обижал её никогда. Она и была почти как пацан. С девчонками не водилась. С нами ей было интереснее. И среди нас держалась уверенно — пацан и пацан.
396
Лукать — передавать, пересылать (феня).
397
Лясинские-балясинские — болтовня (уличное просторече).
И вот какой вдруг стала. Чудеса!
Но больше меня обрадовало возвращение томика сочинений Есенина. Счастливым вернулся в квартиру. И опять утонул в мире голубого, зелёного, золотого…
…Эта книжечка и сейчас стоит на одной из полок нашей домашней библиотеки.
Растёрханная, с оторванной нижней частью титульного листа — в концлагере пытались отнять, чтобы «смастрячить» [398] из листов её пару колод «стир» (самодельных игральных карт). Отстоял.
398
Смастрячить — смастерить, сделать (феня).
Позже наша библиотека пополнилась пятитомником сочинений великого поэта, всё же, когда взгрустнется, я заглядываю в эту книжечку. И она воскрешает в памяти моей уже давно, кажется, забытые лица, звучит, казалось, навсегда угасшими разговорами, которые слышала.
Она напоминает мне о юности. И я сожалею лишь о том, что из-за своей стыдливости так и не отважился дать прочесть её Миле. Ведь многие строки сочинены, родились, возникли как будто в глубине моей души. Для неё. Так мне, по крайней мере, тогда мнилось.
Но не нашлось подходящего «коня», который из моего узилища прискакал бы по желанному адресу, неся на своих сказочных крыльях кровью поэта начертанные огненные строки, «обещающие встречу впереди».
…Жизнь моя сложилась так, что в последущие годы не привелось повидаться ни с красавицей и бывшим гадким утенком Розой Фридман, ни с её братцем Аароном, ни с дядей Лёвой, ни с тётей Басей, ни с Игорёшкой, да и не до них стало — другие заботы не давали мне покоя. Другая жизнь наступила, и она полностью поглотила меня.