Ледолом
Шрифт:
Где-то тут это несчастье произошло, недалеко. Я Федю мёртвым не видел. Но слух о том, что его начисто «шмальнули», разнёсся сразу по всей Свободе — молниеносно.
Отец его, по слухам, находился в действующей армии. На фронте. Но вестей от него не поступало. Мать где-то работала, я её не знал и ни разу не встречал. Узнав о смерти сына, она скоропостижно скончалась — сердце разорвалось. Я уже об этом упоминал.
Да, коротка воровская жизнь. Некоторым везёт чуть больше. Но насильственная смерть почти для всех неминуема. Либо от пули охранника или милиционера, либо от ножа такого же
И вот мы остановились у пары ступенек, ведущих к дверям бывшей квартиры Грязиных. Вовка опасливо оглянулся по сторонам, после присел на корточки и просунул кисть руки под нижнюю ступеньку, пошуровал под ней, и на ладони его оказался маленький узелок из куска цветастой ткани.
— Рвём когти отседова, — пугливо произнёс Вовка, и мы направились на улицу. Перешли её и забрались в густой, запущенный сад, принадлежавший седому старику, как и дом с глухими воротами, на столбе которых прибита эмалированная табличка: «Докторъ Сурьяниновъ». Сад с аллеями, по которым когда-то прохаживались пациенты доктора Сурьянинова, мне был отлично знаком: несколько раз мы, свободская пацанва, лакомились здесь черёмухой. И я, грешник, тоже. В военные годы.
Помнил отчётливо, как однажды ко мне подошёл седовласый красивый старец. Я даже крикнуть не успел «атанда!», чтобы предупредить ребят об опасности. Это и был хозяин дома и сада. Он спокойно сказал мне: «Ребята, рвите ягоды, лишь деревья не ломайте». Седой дряхлый старик подходил к нам, взобравшимся на деревья, и очень вежливо просил нас не ломать ветви! Добрый человек! К сорок девятому году мне таких людей встретилось очень немного, по пальцам перечесть. Перемёрли, что ли? Или их на войне поубивали? Какой-то другой народ появился, хуже…
…Забравшись в заросли крапивы (дом с мутными стёклами окон показался мне нежилым) и какого-то колючего кустарника, оглядевшись, Вовка развернул узелок. В нём оказались две серёжки и одно надраенное кольцо. Поскольку я обладал солидным опытом добычи цветных металлов (со свалок в основном), то, поразглядывав начищенные до блеска изделия и розовые стекляшки в серёжках, не сомневаясь, сказал Володе:
— Тебя, Вова, надула та цыганка. Это не золото, а медь. Или какой-то медный сплав.
— Не мож быть, — растопырил толстые губы Вовка. — Ты зырь [478] лучче? Вона… этто… тама написаны есть… сарски. Сам сарь на золоте… накарябал.
478
Зырить — смотреть (феня).
Я пригляделся внимательнее. На каждом изделии, и в самом деле, имелись оттиснутые цифры «56». И буквы, похожие на «л». Уж не начальную ли букву слова «липа» оттиснул фальшивомонетчик?
— Ты за них что-то отдал? — спросил я.
— Не. Гумажку на каку-то казённу крестик нарисовал. Што они наши квантиранты у нас. А на сколь — не знамо. Она ничиво не говорила. Я сразу драгасэности под ступеньку и заныкал. [479] А то мамкины ёбари по карманам шарят. Чо найдут — казачнут.
479
Заныкать —
— Что за мужики?
— Не знаю. Мамка их приводит. Грит — из трюряги выскочили. И к нам лезут. Мамку шворят на кровати, а меня на полу. В жопу.
— Не надо! Не надо об этом. Какая мерзость! Их всех под суд следует отдать. Должен же у нас быть такой закон! Ты в милицию с заявлением на них обращался?
— Не. Никово я не знаю, Гера. А милисыю боюсь. Тама бьют сильно.
— Как же ты терпишь? С тобой такое творят, а ты молчишь. Эти тюремные подонки глумятся над тобой, неужели ты этого не понимаешь?
— А я их не знаю. Никово не знаю. Тёмна жа… Под кроватью ить ни хера не видать. А они: один уползёт, другой по новой ползёт. И штаны стаскиват, очко ишшит. Да с вином ползут. Я глотну — сласть! Харашо! И никово не помню. Поди узнай — хто. Жопу ночью надерут — болит!
До меня вдруг дошло, что убеждая Сапожкова, я совершаю глупость — ведь он сам сказал, что врачи признали его дебилом. Это, вероятно, вроде быть не всё понимающим дураком. А я с ним толкую как с разумным. Как и чем я могу его защитить? Никак. И ничем. Бессилен я. Всё чаще меня посещала мысль, что во многих случаях жизни я бессилен против Зла.
На работу необходимо топать. А то опоздаю — статья за прогул. Срок. Тюрьма. В СССР мало кто в тюрьме не побывал. Чуть что — сразу в тюрьму. Надо не зевать. Тем более что мне уже семнадцать.
А тётя Паня! Надо же столь низко пасть! И всё из-за пьянства. И нежелания трудиться. А здоровая женщина. Только слабая от сдачи крови.
И я перевёл грустные размышления и разговор с Вовы на другую тему:
— Как Генка-то забурился? Тоже ничего не знаешь?
— Питерский ево искал. С ём он уехамши. Пацаны трёкали: зачалили Генка. За карман. В малолетке чичас сидит.
— Сколько дали?
— Не зна… Где-то… Забыл, Гош. На драгасэнасти и отнеси домой. Тама заныкаешь и мне скажешь. Я и пришкандыляю за имя. Кода жинитса буду.
— А если меня дома не будет? Восемнадцать стукнет, в армию собираюсь пойти служить. На заставу. Пограничником. А потом — на завод, наверно. Кировский. Слесарем. Если общежитие дадут. Я скоро, Вова, на третий разряд буду сдавать. На Смолино. В ремонтном заводе.
— Тебя ежли не будет, у Стаськи спрошу, ён драгасэнасти одаст…
— Ну уж нет, Вова. Я никого вмешивать в эту историю не хочу. Серёжки свои с кольцом закопаешь сам в нашей сарайке. Ключ где висит, я тебе покажу. Когда понадобится, придёшь и возьмёшь?
— Не спиздят в сарайке-то?
— Знать будем лишь ты и я. Понял? А домой я не хочу показываться — уже со всеми попрощался. Мать увидит — хипёж [480] устроит, расспрашивать начнёт досконально: что, зачем, почему?
И мне почему-то вспомнился эпизод из сказки Толстого «Буратино». С пятью сольдо.
480
Хипёж — шум (феня).