Ледолом
Шрифт:
Ярость овладела мной, тринадцатилетним (если не запамятовал год драки) мальчишкой, и я успевал отвечать на многие удары нападавших. Первым отступил бедолага Голыш — заплакал, вслед за ним отскочил и бросился наутёк к воротам Мироед — ему, кажется, не перепало совсем, потому что он норовил забежать сзади и ударить в спину. А вот Витька получил то, на что я был способен в ярости, — вся морда была в крови. Мне досталось синяков, ссадин и кровоподтеков больше всех, и я долго ходил «разукрашенным». Но дело не в этом. Почему мне удалось угадать задуманную ими расправу, ведь ни один из них о своём замысле не проговорился и виду не подал? Предчувствие. То же я испытал и сейчас, хотя подобного вроде бы не могло случиться. И пренебрёг. Не переборол себя.
Сев рядом с насупленным Виталькой, я не почувствовал себя спокойнее. Сколько знал его по нечастым встречам, всегда в нём проглядывало недовольство или агрессивность. По-уличному таких пацанов называли залупистыми. Ему и кличку-то на улице дали Витька Залупа, [522]
Никаких особых талантов за этим смазливым мальчишкой никто, кроме девчонок, не замечал. Зная это, он «выпендривался» открыто, напоказ. Однажды — а я всего-то мать Витальки видел два-три раза — мне запомнилась эта встреча тем, что она называла его самыми ласковыми и нежными словами, упрашивая пойти домой, а он ей, нахмурившись, отвечал довольно грубо. Видно было, что она в сыне души не чает, любит его до унижения. Впрочем, она этого, уверен, не осознавала. Трудилась на каком-то производстве простой рабочей. Странно, что об отце Витька тоже никогда не упоминал. Ни словом. Я думал, что он сражается на фронте, но вот минуло четыре года, а они так и продолжали жить вдвоём. Правда, с квартирантами. Чтобы не впасть в крайнюю невыносимую нужду. Впрочем, недавно Витька устроился на завод, вроде бы учеником электрика. От знакомых пацанов узнал, от самого буки [523] трудно было что-либо выведать — он в ответ лишь грубил. Поэтому и сейчас наша беседа прекратилась быстро. Я с ним вообще давно не дружил. Да и большинство ребят его не уважали за колкости, которые он отпускал и в мой адрес: достойным осмеяния ему казалось «дурацкое» моё пристрастие к книгам. С презрением и ехидной улыбкой он произносил: «Учёный!» А иногда и похабные слова. Он презрительно цедил их сквозь зубы в адрес тех, кто, по его понятиям, слшком много знает, да ничего не умеет!
522
Залупа — прозвище от слова залупаться — «задираться», сам же предмет обозначает головку мужского полового члена (феня).
523
Бука — насупленный, неулыбчивый, угрюмый человек.
В детстве, в голодные военные годы, я помогал ему (несмотря на то, что тогда он относился ко мне — и не только — снисходительно-презрительно), ловить зимой в огромном старинном саду певчих птиц: синиц, щеглов, жуланов, снегирей. По его просьбе. На продажу.
Певунов он продавал на птичьем рынке, прирабатывая на хлебушек. К пайке в триста граммов.
…Я бы не стал подробно рассказывать о Витальке и других, с кем свёл меня случай за столом в хатёнке Воложаниных, если б это, казалось, мало чем примечательное событие (якобы именины Серёги) не повлекло за собой череду непредсказуемых ударов судьбы, а по здравому размышлению — должно было со всеми нами случиться. Даже то, что казалось мне совершенно невероятным, диким, противоречащим здравому смыслу жизни — всё стало возможным. Оно, случившееся с нами, соответствовало правилам, устоям существования нашего почти коммунистического общества. Только мы ничего этого не знали, наивные, полуграмотные, имеющие мизерный практический опыт, совершенно беззащитные перед жестокостями жизни — той, другой, в бригадах рабов за «колючкой» — подростки, младшему из которых (Витьке-Витальке) исполнилось шестнадцать. Кимке — семнадцать, мне — без нескольких месяцев восемнадцать, и лишь Серёга родился в тысяча девятьсот тридцать первом году. Он, единственный из нас, перешагнул грань совершеннолетия и уже познал суровую действительность «другой» жизни, но опыт этот не пошёл ему впрок. Как подтвердило всё его дальнейшее существование (скончался от запоя в семьдесят шестом году), ничто не могло изменить его натуру в лучшую сторону, он ещё дважды побывал в заключении, принеся кому-то горе, — наследственность, полагаю.
…Однако вернёмся в хатёнку Воложаниных, на лавку, ведь на столе уже поёт чайник и по количеству персон расставлены разнокалиберные кружки и стаканы — сейчас начнётся «банкет». Это слово произнёс именинник. Но, воспользовавшись последней минутой до начала торжества, я ещё немного расскажу о Витальке. В один из дней мне надоели его озлобленность и высокомерие, как говорится, плешь переели, и я перестал с ним водиться, или «якшаться», то есть по-русски сказать — дружить. Произошло это несколько лет назад.
Возможно, такой скверный характер у пацана образовался, потому что мать очень любила своего Виталика. Души в нём, ещё повторюсь, не чаяла: он самый умный, самый красивый и вообще лучший из всех. Не имею оснований укорять тётю Валю — таким она видела сына и внушала это ему. Чтобы хоть как-то просуществовать, в своей двухкомнатной квартире на первом этаже (бывшей веранде) она устроила два жилища и одно сдавала одиноким нуждающимся. Хоть небольшое материальное, да подспорье семье.
За сына своего тётя Валя буквально дрожала: как бы чего с ним не случилось, будто всем своим материнским, бесконечно любящим существом предчувствовала неминуемо надвигающуюся страшную беду и бессилие, невозможность её предотвратить.
Ну ладно, не будем забегать вперёд.
…Сидим на лавках, болтаем.
Кимка, всегда приветливый и простецкий в общении, готовый помочь любому словом и делом, подхватил инициативу разговора, и полилась непринуждённая беседа, потешные случаи вспомнились из далёкого прошлого, байки… Верно предсказал Серёга, «компашка» организовалась вполне совместимой — даже Виталька размягчился, кое-что о себе рассказал: интимное. Это откровение вызвало у Кимки большое любопытство — девственник.
…Уверен, за свои семнадцать Кимка никого не обидел и плохого слова не вымолвил — такой у него характер был сызмальства, так относился и относится к окружающим, сказывается воспитание родительское. Я знал лишь отца Кимки, мастера ЧТЗ, очень приветливого и доброжелательного человека, убеждённого коммуниста, испытавшего всякие партийные «чистки» и «вычистки». В последующие годы я упорно возвращался к вопросу: какую роль сыграл Кимка в нашей беде? Подозревал. Но напрасно. «Сдал» всех нас другой — вор-карманник и сексот по кличке Ходуля, который, догадываюсь, принял участие и в провокационном хищении ящика халвы из магазина — вместе с Серёгой. Да его и так, без меня, тюремные Шерлоки Холмсы высчитали. Куда он, прожжённый щипач, после этого разоблачения делся, не знаю. Возможно, задушили, а то и зарезали. А возможно, надрючил офицерские погоны и стал одним из «гадов». Впрочем, преступник навсегда остаётся преступником, что бы он на себя ни напялил, — лепёху, мундир ли, фрак ли нового русского. Однако ни по одному из приписывемых созданной милиционерами шайки «дел» он не проходил. Никем.
Если у Витальки не было отца, вернее, он был, даже проживал (свободские пацаны разузнали) где-то недалеко с другой семьёй, о которой никто ничего толком не мог сказать, то родитель Кимки слыл знаменитым человеком, ценным работником завода (его поэтому и на фронт не взяли), награждённым несколькими орденами! А в тылу ими не часто и не очень многих награждали — только за настоящие героические дела. За что именно, Кимка, несмотря на свою говорливость, держал язык за зубами. О работе и отце. А мы, пацанва, всё равно разнюхали: отец Кимки делал танки!
Кимкиного отца мы, хоть и соседи, видели очень редко. Он по несколько суток не выходил из цеха. Тогда такое поведение считалось обычным.
Последний раз я с ним встретился до наступления Нового года. Поздороваться лишь успел, да на ходу поговорить — переброситься парой фраз.
— Здравствуйте, золотая наша смена! — поприветствовал он меня и дружески потрепал по плечу. Поговорили очень коротко о моих планах на будущее. Я протараторил о заветном желании послужить в пограничных войсках. Он в этот момент словно отключился. Задумался о чём-то своём. И спешно продолжил свой путь. Что было заметно — отец Кимки за последнее время не то чтобы похудел — стал каким-то прозрачным. Высосала, видать, из него жизненные силы непосильная, на износ, работа — многолетняя, безостановочная, не знающая отдыха карусель.
На самом деле Кимка хлебал ту же безотцовщину, что и Виталька, и Серёга, и Вовка с братишкой Генкой, и Алька Каримов, которого по-настоящему звали Али, и Игорь Кульша (но у того хоть отчим был), и многие другие мои друзья и знакомые пацаны, жившие в округе. Отцы их или занимались каждый своим делом, или их совсем не было рядом: сидели в тюрьмах, погибли на фронтах войн, бросили, умчавшись искать своё личное, «воробьиное» счастье, расстреляны как «враги народа», или погибли в «исправительных» лагерях, или… В общем-то и я себя осознавал последние годы ненужным в семье. Вернее, нужным, но мешающим отцу жить так, как он того желает. И это сознание отринутости грызло меня, унижало. Но я терпел. Потому что у меня была мама. Которая меня, несмотря ни на что, любит и жалеет, заботясь. И сознание этого поддерживает меня. И не даёт впасть в безысходное уныние. И ещё — братишка. Славка. Родной, любимый человек. Нуждающийся в моей защите. И наставничестве.
Но едва ли не главным, кто радовал всё моё существование, была Мила. Как мне повезло в жизни, что она просто есть, существует, и я могу её видеть. Я это повторял про себя бесчисленное количество раз. Больше мне от неё ничего не надо. Ничегошеньки! Лишь иногда встретиться с ней на дорожке, ведущей к «парадному» крыльцу, взглянуть на её прекрасное лицо, и голосом, дрожащим от волнения, произнести два слова:
— Здравствуй, Мила!
Слишком часто упоминаю об этой удивительной девочке, но что с собой поделаешь! Она и сейчас, более полувека спустя, наполняет меня чистой радостью и навсегда запечатлённой лучезарностью. Дня не проходит, чтобы не вспомнил о ней, не увидел мысленно её немеркнущий образ. Выходит, я пронёс его через всю свою, не сказал бы лёгкую, жизнь. Читателю, вероятно, трудно поверить, но (и это правда!) я вижу Милу и в той, кого люблю сейчас.