Легендарь
Шрифт:
— Именно! — не дав договорить хозяину, поспешно согласился Крамугас. — Конечно же в архив! Зачем мне про любовь? А времени — совсем в обрез. Проводите меня, пожалуйста. Ну, что вам стоит?
— Мнене стоит ничего, — пожал плечами Лирпентул, многозначительно взглянув на Крамугаса, — это-то и ценно. Не поймите как намек, но… поймите верно.
— Жмот! — в сердцах заметил Крамугас. — И не стыдно? Я-то думал… Денег, кстати, на планете больше нет — тю-тю, перевелись. Большая переделка, говорят. Я, правда, не вник до конца, но уже — в курсе. Так что давайте… безо всяких… И натуры нет — не взял с собой. В таможне отобрали… Вот и думайте теперь…
16.
Земля у Фини-Глаза вызвала бурю эмоций, среди которых, однако, не было восторга.
Наслышанный о всяческих великих географических открытиях, о древних кровопролитных войнах, о потрясающем строительстве, о грандиозных социальных заварушках и невиданных научных революциях, он рассчитывал, что столкнется (в той или иной мере) со всем этим и теперь, что картины перед ним развернутся невиданные и умопомрачительные. В его распаленном воображении рисовалась роскошная, буйная, сокрушающая все преграды жизнь — жизнь, представители которой, бесспорно, феномен на феномене, и уж, конечно, герои с головы до пят.
В действительности же его взору предстала тихая, на редкость благообразная планетка, окончательно и целиком превращенная в музей самой себя. Все обитатели являлись штатными служителями этого великого музея и честно трудились на ниве реставрации и сохранения.
На выходе из Космотягодрома сразу бросался в глаза восхитительный плакат:
«В прошлое путешествовать нельзя. А прилететь на Землю — можно! Верный шанс!»
И потому каждый, кто прибывал — по делу и без дела — на эту славную планету, становился поневоле ее активным экскурсантом, которому ласковые и гостеприимные земляне наперебой демонстрировали все, что только умели, и все, чем имели, фигурально выражаясь, честь хотя бы косвенно гордиться.
Всякий, посетивший Землю, мог наглядно и довольно быстро убедиться: были в истории гуманисты, но сама История никогда гуманной не была. Отсутствовал образец для подражанья.
В равной степени не смел похвастаться гуманистичностью и ни один общественный строй, сколь бы ни превозносили ту или иную формацию люди, жившие при ней.
Ибо любой строй — что бы там налево и направо ни трепали доморощенные теоретики, кормившиеся, ясно, из музейного корыта и — для нужд музея — долго и пытливо размышлявшие о мудрости и назидательности всяческих музейных экспозиций, — так вот, любой конкретный строй был лишь условно-составным звеном цельнокроенной Истории, не признававшей сроду человеколюбия и сострадания, как не обладает ими эволюция в природе вообще.
Есть только объективные законы, в которые отдельный человек либо способен, подшустрив, вписаться, либо нет.
Оттого так часто разные историографы и разумели пол настоящейИсторией исключительно те положения и ситуации, что творились отдельными личностями, временно вознесшимися над остальными и получившими так называемую власть.
Наделе же эти загадочные личности сами гроша ломаного не стоили — потому и делались великими, что воплощали в собственных поступках обязательнуюбездуховность эволюции. И не они Историю творили, а их жестоко подминали под себя неумолимые законы.
Ни Александр Македонский, ни Наполеон, ни Гитлер, ни дедуня Ленин, ни майор Задупка, ни Мартын Имбгвандпырдук по существу Историю не создавали — они ею жили, и только.
Поскольку честные историографы о разных происшествиях обычно врали (от хронологии до местоположений царств), а проверить все — на степень их реальности в натуре — было просто невозможно, то на выбор предлагались версии вполне научные и даже вроде достоверные,
Так, устраивались показательные, с разной степенью жестокости, открытия всех Америк а-ля Колумб, а-ля финикийцы, а-ля викинги и а-ля елатомский мужик Пафнутий Варенец; кроме того, затевались показательные кругосветные путешествия а-ля Магеллан, а-ля Вануфугу-Фугу и а-ля сызранский мужик Пафнутий Голубец; разыгрывались в миниатюре (хотя что считать миниатюрой?) все когда-либо существовавшие войны и конфликты, в особенности мировые; на глазах потрясенных зрителей совершались любые научные открытия, особо открытие елатомским мужиком Пафнутием Варенцом первозданной грыбной кроманьонской морилки; создавались — так сказать, в ускоренно-реальном времени — любые оперы и симфонии, создавались великие научные теории, писались книги и картины, особо слогодиосрамы сызранского мужика Пафнутия Голубца; а также происходили различные революции, бунты, мятежи и перевороты. Отдельно — по предварительным, и только массовым, заявкам — показывали всю историю земного человечества в мичуринском варианте.
Примерно половина исконных жителей планеты — от новорожденных до испускающих последний дух — числилась в актерах, способных по первому же требованию, невзирая на погоду и на время суток, разыграть с высшей степенью правдоподобия каждое, в данный миг потребное, историческое действо.
Реализм — и только реализм!
Если кто рождается, то уж никак не понарошку; ну, а если умирает кто и есть желающие посмотреть — пожалуйста, и тут все будет в лучшем виде, без обмана.
При этом те или иные актеры специализировались в строго определенном амплуа (о, это были лицедеи эталонного масштаба!): одни играли исключительно алхимиков, другие — великих аферистов (политиков, военачальников и всяческих друзей народа), третьи — непременно окрыленных сочинителей, четвертые — борцов за справедливость, пятые — пророков и матерых духовидцев, ну, и в том же духе…
Актеры, в данный момент в представлениях не участвовавшие, разыгрывали роли тихих безработных, мелких активистов или выдающихся покойников.
Другая половина жителей Земли денно и нощно все восстанавливала и подновляла.
Хотя и это выглядело славным лицедейством. Особенно — экологическая суета.
Обоснованием же эдаким деяниям служил один бесхитростный мыслительный пассаж: в Истории дозволено буквально все, что не противоречит самым вздорным построениям ее пытливых реконструкторов.
Ведь факты могут путаться, вступать в конфликты меж собой, мешать кому-то, попросту — не быть,но ежели нужны,то они точно — есть. Какие нужны, такие и есть.А какие не нужны,те можно и забыть. А какие непонятны — те и вовсе можно притулить куда угодно, лишь бы не мешали, лишь бы было хорошо.
Сей мудрый вывод беспристрастные столпы науки сделали, случайно изучив свои ученые труды. А уж придать ему законный статус было делом техники…
От этого чиновный люди поселяне, не таясь, пришли в такой патриотический экстаз, что ошалели впрок.
Ибо точноезнание Истории никогда не совпадает с самым главным в данную минуту всенародным и руководящим идеалом. В силу чего точнознающий — всегда под подозрением. А это, разумеется, чревато…
Потому-то и обрадовались все, когда разумные столпы науки указали верный путь, как снять с себя дурные подозрения. Хоть в чем-то…
«Ну, планета!.. Ну, Мать Земля!..» — сокрушался беспрестанно Фини-Глаз.