Лекарь
Шрифт:
Они отвязали лошадей от коновязи, вскочили в седла и рысью поскакали в обратный путь…
…Утро встретило Марьяну легким морозцем, комната за ночь немного остыла. Она, дрожа, выбралась из-под теплого одеяла, опять на всякий случай надела непробиваемое белье, теплые кофты и юбки, повесила меч – ножны еще вчера Степан достал из возка. Хотела умыться – но вода в корыте была холодной, да и грязной. Передумала, схватила мешок с деньгами, баул с вещами и потащилась вниз.
Ребята-охранники уже сидели за столом и хлебали горячий фруктовый узвар. Марьяне есть не хотелось, но она заказала
Через полчаса их лошади бодро топали по укатанной дороге в сторону Лазутина. Неожиданностей не предвиделось, тем более что места эти были очень оживленные, часто навстречу попадались конные и пешие, уже чувствовалось приближение города.
Город Лазутин был небольшой, по меркам Влада, а по меркам Марьяны, вполне даже крупный центр, с населением тридцать тысяч человек. И эта численность считалась по половозрелым взрослым мужчинам – то есть на самом деле он был гораздо населеннее. Ну так исстари повелось, что население считалось только по мужчинам. Марьяна как-то не задумывалась над этим, и, только когда однажды Влад удивился такому порядку, она подумала: «А правда. Что, бабы не люди, что ли, почему их не учитывают?»
Ворота Лазутина встретили их обычным постом стражников, досматривающих повозки и собирающих плату за въезд в город. С одним из трех стражников на воротах она была знакома, хотя узнала его с трудом – так он разъелся на тихой и сытной службе, из двадцатилетнего худого мальчишки превратившись в совершеннейшего борова лет пятидесяти. Он не узнал Марьяну, хотя когда-то приходил к ней лечиться, когда она еще держала лавку на Цветочной улице.
Марьяна не стала напоминать ему о себе, заплатила входную пошлину за себя и за своих охранников – у стражи, как обычно, не нашлось сдачи с золотого, и сани со скрипом понеслись по брусчатой улице. Снег местами растаял от выплескиваемых на мостовую помоев, и, как всегда, Марьяна с раздражением вдохнула сладкий запах помоев, мочи и тлена. «Насколько же все-таки более здоровый воздух в местах, где стоит наша клиника, чем тут», – подумала она.
Наконец их сани подъехали к гостинице, оттуда выбежал мальчишка-конюх, принимая их лошадей, сани загнали во двор, под навес, укрыли брезентом, и сопровождаемая охранниками Марьяна поднялась в тот номер, что ей предоставили хозяева заведения. Конечно, он отличался от трактирных помещений: спальня обита шелковой тканью, кровать с периной под узорчатым балдахином, вторая комната с настоящим унитазом и медной начищенной ванной. Правда, в нее все равно надо было таскать воду вручную, но зато сливалась она через дырку в днище, а потом вся грязная вода и нечистоты отправлялись по трубам из гостиницы в канавы по сторонам мостовой и оттуда уже в реку.
Марьяне тут же захотелось залезть в ванну и понежиться в ней после поездки, но она переборола себя, спрятала мешок с деньгами (честно говоря, ей страшно надоело с ним таскаться, тем более что он был объемистый и тяжелый) и пошла вниз, в обеденный зал.
Охранники сидели
Первым пунктом ее посещения был собор Святой Иросафилы, где настоятелем числился отец Пафнутий. И магическая школа, и собор располагались достаточно близко от гостиницы, где она остановилась, потому ей не пришлось долго идти.
Златоглавый храм вырос из-за поворота, как будто кто-то кинул вниз красивую игрушку – она даже залюбовалась сиянием куполов. До вечерни еще было много времени, и Марьяна знала, где найти настоятеля – он в это время обычно находился у себя дома, позади собора.
Она подошла к воротам и с силой начала бить в них кулаком так, что они затряслись. После минуты таких упражнений в откинутое окошко ворот выглянул недовольный толстый монах и с неудовольствием спросил:
– Вы чего, госпожа, шумите? Отец настоятель почивать изволят и будить не велели.
– Давай буди его. Дело важное к нему.
– Не могу, – невозмутимо сказал монах. – Не велено. – И стал закрывать окошко.
Марьяна взревела в ярости:
– Ты, помесь осла и ящерицы, если ты не доложишь Пафнутию, он тебя отлучит от церкви. А раньше я напущу на тебя такую порчу, что ты будешь черным поносом гадить, пока не скончаешься в луже своего дерьма, козел безрогий! Быстро давай Пафнутия сюда!
Испуганное лицо монаха исчезло, и через минут десять послышался дрожащий голос:
– Кто, кто мешает моей послеобеденной молитве?! Какой нечестивый человек требует от старого, больного священника, молящегося за всех нечестивых граждан этого города об их прощении, отвлечься от святого дела?
В окошке показалось лицо довольно-таки бодренького круглолицего человечка с красным носом и хитрыми маленькими глазками.
– Кто побеспокоил меня и напугал моего Анафима?
– Открывай, Пафнутий, разговор есть на тысячу золотых.
– На тысячу? – За воротами загромыхало, отодвинулся засов, и Марьяна скользнула на широкий двор. Пафнутий вгляделся в лицо красивой дамы. – Вы кто, госпожа? Я вас знаю? Мне кажется, я где-то вас встречал!
– Пафнутий, это же я, Марьяна. Забыл, как я тебе причиндалы лечила?
– Тихо, тихо… – Пафнутий оглянулся на стоящего невдалеке монаха. – Ну чего ты расшумелась?! Тысячу так тысячу – пошли разговаривать. Ну что за привычка во дворе дела решать. Эй, Анафим, принеси нам вина монастырского да сыра, да смотри, гаденыш, отопьешь по дороге – я тебя поставлю на поклоны на весь вечер. И еще – бери вино не слева, для прихожан, а из-за корзин, в правом углу. Ну пошли, Марьяна.
Они взошли по широкой каменной лестнице на длинную, украшенную цветными стеклами веранду. Миновав ее, оказались в светлой теплой комнате, где гудела печь, украшенная цветными изразцами. Они уселись за столом, накрытым белой скатертью с кружевами по краю. Марьяна огляделась:
– Хорошо устроился ты, Пафнутий… Я еще помню тебя, когда ты был молодым худым священником, а теперь – вон какой дородный да важный.
– Молитвами моих прихожан да скромными подношениями живу как нищий, все о душах их молюсь денно и нощно…