Ленька-активист
Шрифт:
— Язык-то он, может, и хороший, певучий, — заключил Рогов, прикрывая тяжелой пробкой графин с водкой, — да только чего ж его силой-то в глотку пихать? Я всю жизнь по-русски говорил, и дед мой говорил. И что же, я теперь — «великорусский шовинист»?
Слушал я все это и в голове, в моем сознании человека из будущего, складывалась крайне неприглядная картина. Уж кто-кто, а я-то прекрасно понимал, о чем он говорит: на местах эта, в общем-то, неглупая и вполне дальновидная политическая игра превратилась в откровенный фарс и издевательство над здравым смыслом. Русскоязычные города, такие как Харьков, где по-украински почти никто и не говорит, вдруг
Н-да… Уж я-то помнил, чем вся эта «дружба народов» закончится: как эти, казалось бы, безобидные языковые игры, эти «культурные» различия, через несколько десятилетий превратятся в настоящую, кровавую вражду. Как на этих дрожжах взойдет уродливое, человеконенавистническое тесто украинского национализма. И вот — здесь и сейчас зарождалась истоки этой трагедии. В этих циркулярах, в этих переписанных наспех вывесках, стремительно исчезающих русских газетах и также быстро заполоняющих все киоски газетах украинских, в глухом раздражении миллионов людей — от приехавшего в город крестьянина, что и по-русски то толком читать не умеет, не то что по–украински, и до ответственных работников, вынужденных заучивать речи на чужом языке.
И что я мог сделать? Противостоять этому открыто? Безумие. Меня бы тут же раздавили, обвинив в том самом «великорусском шовинизме» или еще чем-нибудь этаком. У нас же любят обвинять… Но и сидеть сложа руки, зная, к чему все это приведет, я не мог.
Нужно было что-то придумать. Найти какой-то другой, обходной путь. Не бороться с коренизацией, а попытаться направить ее в другое, менее опасное русло. Предложить такую идею, которая, с одной стороны, соответствовала бы генеральной линии партии на развитие национальных культур, а с другой — не противопоставляла бы русских и украинцев, а, наоборот, сближала бы их.
Понятно, что тема эта, огромная и важная, вполне была поводом для очередного послания товарищу Сталину. Но торопиться я не стал: вопрос национальной политики сложен и неоднозначен. Надо было собрать сначала побольше фактов, свидетельствующих в мою пользу, причем фактов бесспорных, весомых. Требовались конкретные, живые примеры того, как эта самая «коренизация», или, как ее здесь чаще называли, «украинизация», претворяется в жизнь и какая хрень из этого выходит.
И я решил провести свое собственное, маленькое социологическое исследование. Прежде всего — начал разговаривать с людьми. Со студентами, с комсомольскими активистами, с рабочими на заводе, с мелкими служащими в учреждениях. Я подходил к ним с самым невинным видом.
— Товарищи, выручайте, — говорил я, показывая свой корявый, переписанный на «мову» отчет. — Совсем замучился с этим делопроизводством. Язык знаю плохо, из русскоговорящей семьи, из Каменского. А требуют, чтобы все было по-новому. У вас, я вижу, получается. Как справляетесь? Может, секрет какой есть?
Ну и что вы думаете? Мне тотчас же начинали жаловаться в ответ! Оказалось, что эта проблема волновала всех. Люди, видя во мне товарища по несчастью, охотно делились своими бедами и маленькими хитростями.
— Секрет, говоришь? — усмехнулся профорг, товарищ Розанов,
— А в жизни-то, в быту, вы на мове говорите? — спросил я.
— В быту? — удивился он. — А зачем? Мы ж на заводе все по-нашему, по-рабочему, говорим. А с женой — так и вовсе на суржике, вперемешку. Она по-своему, я по-своему, друг друга понимаем, и ладно.
И примерно в таком духе отвечали все. «Черт его знает, зачем все это — начальство дурью мается» — вот основное настроение советских работников, что вынес я из этого общения.
И постепенно передо мной начала вырисовываться интересная картина. В обычной, повседневной жизни «мова» почти не использовалась. Харьков, промышленный, рабочий город, говорил, думал и даже ругался по-русски. Да, были те, кто знал украинский хорошо — в основном, недавно приехавшие из окрестных сел, такие как жена Павла, или представители старой, дореволюционной интеллигенции, для которых в царские времена это было вопросом принципа. Были те, кто мог кое-как понять, о чем идет речь, но сам изъяснялся с трудом, смешивая слова и создавая тот самый невообразимый «суржик». Но для большинства горожан украинский язык оставался чем-то чужим, искусственным, навязанным сверху.
Особенно комично это выглядело в учреждениях. Вывески на всех конторах были переписаны на украинский. «Губернський комітет», «Народний комісаріат», «Робітничо-селянська інспекція» — эти непривычные слова смотрелись на фоне русской речи, звучавшей в коридорах, как экзотические растения, высаженные в неподходящую почву.
А с делопроизводством творилось и вовсе нечто невообразимое.
— Спрашиваешь, как мы отчеты пишем? — хохотал Алексей, секретарь нашей институтской ячейки. — О, это целая наука! У нашего завхоза, товарища Бобрикова, для этого есть специальный человек. Девчонка одна, Галя. Она сидит и тупо переписывает все его русские бумаги на украинский!
— То есть у нашего завхоза имеется личная переводчица? — удивился я.
— Какая, к черту, переводчица! — махнул рукой Алексей. — Она сама эту мову знает, как я китайский. У нее просто есть «самоучитель украинского языка для совслужащих» и словарь. Вот она и сидит, как мартышка, подставляет одно слово вместо другого. Получается такая абракадабра, что без слез читать невозможно! Но зато — все на мове, чин-чинарем! Ну и чего: сдает, значит, Бобриков отчет, а в горкоме ставят галочку: «украинизация на данном участке проходит успешно».
Я слушал и понимал, что вся эта кампания — это, по большей части, огромная, всесоюзного масштаба, показуха. Фикция. Игра в «дружбу народов», в которой никто, по сути, не был заинтересован, кроме горстки идеологов в столице. Но эта игра была опасной. Она порождала раздражение, отчуждение, лицемерие. Она создавала почву для будущих, гораздо более серьезных конфликтов.
И я еще больше укрепился в своей мысли. Нужно было что-то делать. Предложить альтернативу. Противостоять коренизации напрямую — это, конечно, было политическим самоубийством. А направить ее в другое, более разумное, более созидательное русло. И я надеялся, что мое письмо, которое я собирался написать в Москву, станет тем самым камешком, который сможет вызвать лавину. Или хотя подкинуть пару-тройку камешков под колеса этой слепой, бюрократической машины.