Ленька-активист
Шрифт:
Когда-то в характеристике я, среди прочего, не без умысла упомянул о своей встрече со Сталиным в Синельниково. И этот, казалось бы, незначительный факт, строчка в личном деле, возможно, теперь сыграла свою роль. Там, в горкоме, увидели во мне не просто активного студента, а человека, который имел, пусть и мимолетный, но личный контакт с одним из сегодняшних главных претендентов на власть. Что же, на меня сделали ставку. Важно не облажаться!
Вернувшись в институт, я сразу пошел к Алексею.
— Алексей, меня вызывали в горком, — сказал я. — Предлагают мою кандидатуру на твое
Он посмотрел на меня своим честным, немного уставшим взглядом.
— Я знаю, Леня. Мне уже звонили. Что ж, я рад за тебя. Ты — голова, ты справишься!
— Справлюсь, — кивнул я. — Но мне нужна твоя помощь. До отчетно-выборного собрания — неделя. За эту неделю я должен понять, кто есть кто в нашей ячейке, а главное: кто за кого. Чтобы, когда я вступлю в должность, я знал, на кого можно опереться, а от кого — ждать удара в спину.
— Понимаю, — кивнул он. — Натуральная грызня! Я от этого, честно говоря, устал. Но, так и быть, тебе помогу!
Он дал мне краткую характеристику на всех, кого хоть немного знал. Дальше дело уже было за мной: я разговаривал с ребятами, заводил споры о политике, о статьях в «Правде», которая сейчас, в начале 25-го года, вела яростную кампанию против Троцкого, обвиняя его во всех смертных грехах.
И картина, которая передо мной открылась, оказалась сложной и неоднозначной.
Катя, наш лучший диктор, девушка с ангельским голосом, оказалась горячей сторонницей Бухарина.
— Он же самый умный, самый образованный! — говорила она с жаром. — «Любимец партии», как его называл сам Ильич! Умница, интеллигент! Он за крестьянина, за НЭП, за постепенное врастание в социализм!
Я слушал ее и делал мысленную пометку. Бухарин… Сегодня он — союзник Сталина в борьбе с Троцким. Но я-то знал, что пройдет всего несколько лет, и его тоже объявят врагом, «правым уклонистом», а там и расстреляют. Значит, Катя — ненадежный элемент. Ее нужно будет либо осторожно переубеждать, либо держать на расстоянии, не допуская до серьезных дел. И никакой дружбы, только работа.
Алексей, как я и думал, был «ленинцем». Он с тоской смотрел на грызню вождей и не видел среди них никого, кто мог бы сравниться с Ильичем.
— Мелкие они все, Леня. Мелкие, — вздыхал он. — С Лениным партия понесла невосполнимую потерю: остальные и в подметки ему не годятся! Эпигоны и интриганы. Делают вид, что у них идеологические разногласия, а сами просто делят шкуру неубитого медведя!
Таких, как он, я помечал как «не определившихся» на сегодняшний день, но при этом — потенциальных союзников. Их вполне можно было переубедить, привлечь на свою сторону, апеллируя к «единству партии» и «ленинским заветам».
Хуже было с троцкистами. Их оказалось на удивление много, особенно среди гуманитариев, студентов младших курсов. Это были «горячие головы», романтики, опьяненные идеей мировой революции.
— Троцкий — признанный вождь Красной Армии! — с горящими глазами кричал на одном из собраний молодой комсомолец, известный в институте поэт. — С ним мы одержали победы над белогвардейцами и интервентами! Он зажег пламя революции в Европе! А эти… аппаратчики, Сталин, Зиновьев… они душат революцию,
Да, троцкисты были ребята боевые. К счастью, как я быстро понял, большинство из них в техническом плане ничего из себя не представляли, и их уход не нанес бы серьезного ущерба нашей работе. Но их нужно было изолировать.
А вот среди будущих инженеров, самой ценной для меня части актива, оказалось довольно много тех, кто склонялся к будущей «ленинградской оппозиции» — Зиновьеву и Каменеву. Их симпатии выражались не настолько ярко, как у троцкистов, но, увы, они присутствовали. Сталина вообще мало кто знал, так что комсомольцы и молодые коммунисты отдавали предпочтение более ярким вождям.
В общем, нужно было не просто возглавить ячейку, но и основательно ее «почистить». Осторожно, без шума, изолировать троцкистов, постепенно, методично «перевоспитывать» бухаринцев и зиновьевцев, подводя их к мысли о том, что единственная правильная линия — это линия ЦК. Ну, то есть, Сталина.
На отчетно-выборном собрании все прошло, как по маслу. Мою кандидатуру, предложенную горкомом и поддержанную парткомом института, утвердили почти единогласно.
Я стоял на трибуне, слушал аплодисменты и чувствовал не только триумф, но и тяжесть опускающейся на мои плечи ответственности. Игра началась; я сделал свой первый ход и знал, что отступать уже некуда. Впереди ожидалась жаркая схватка, грязная, жестокая политическая борьба без правил. Мой путь наверх, к вершине власти, начинался здесь, в этой гулкой аудитории, среди этих молодых, наивных, полных надежд лиц, которых мне предстояло вести за собой, а кого-то — безжалостно сбросить с дороги. Таковы были правила этой игры. Их можно было принять, или уйти. И я принял их.
Итак, первой и главной моей задачей на обозримое будущее стала «чистка» ячейки. Нужно было избавиться от самых «буйных» троцкистов, пока они не успели полностью перетянуть актив на свою сторону.
Действовать нужно было быстро, но осторожно. Началось лето, сессия была сдана, учеба закончилась. Придраться к неуспеваемости, к «хвостам», было невозможно. Пришлось искать другие поводы.
Я начал с малого. С дисциплины. Один из самых ярых сторонников Троцкого, тот самый поэт, был пойман на пьяной драке в студенческой столовой. Раньше на это, возможно, закрыли бы глаза, но я раздул из этого целое дело. Собрал бюро, произнес пламенную речь о недопустимости пьянства и морального разложения в комсомольских рядах.
— Товарищи, — говорил я, грозно сверкая глазами и энергично рубя воздух ребром ладони, — как может человек, именующий себя комсомольцем, авангардом пролетариата, уподобляться нэпманскому отребью? Это — не просто бытовое хулиганство! Это — дискредитация нашего Союза, плевок в лицо всему рабочему классу!
Поэта, конечно, исключили. С формулировкой «за моральное разложение». Он кричал, что это — месть за его политические взгляды, но его никто не слушал.
Другого активиста, тоже из «горячих голов», я подловил на другом: он имел неосторожность публично, в курилке, возмутиться политикой украинизации.