Лес рубят - щепки летят
Шрифт:
А на дворе стоял невыносимо жаркий июльский день; солнце раскалило стены домов; над городом висело какое-то серое, тяжелое небо; дым, выходя из труб, медленно расстилался над домами; пыль, казалось, стояла в воздухе. Что-то давящее, удушливое было во всем этом. Открытые половинки окон во всех домах, во всех этажах невольно напоминали целые массы истомленных зноем людей, которые простерли на улицы свои руки и кричат: «воздуху, воздуху!» А воздуху нет. Но вот наконец повеял ветерок, поднялась и закрутилась пыль, небо быстро начало темнеть и сплошная неясная, серая масса, тяготевшая над городом, сплотилась в угрюмые, темные тучи. На
— Господи! гроза, кажется, начинается, — послышался в притихнувшей комнате испуганный голос Зубовой, боязливо осенявшей себя крестным знамением.
В это мгновение порывом ветра с шумом захлопнуло одно окно — и на улице, как из ведра, полил ливень и раскатился удар грома. В комнате вдруг сделалось свежо.
— Закрывайте окна! Закрывайте окна! — кричали помощницы.
В зале начался шум.
Катерина Александровна, бледная и взволнованная, поднялась с места, прошла в классную комнату, почти машинально заперла за собой на ключ двери и опустилась на стул перед открытым окном. Она склонила на руки голову и зарыдала. Она не сознавала даже, о чем она плачет, чего она боится, что ее взволновало. Ревизия? Встреча со Скворцовой? Боязнь за мать, готовящуюся к разлуке с сыном? Страх за Александра Прохорова? Может быть, слова Зубовой? Может быть, гроза? Она этого не понимала, она не спрашивала себя об этом, — она плакала, потому что слезы уже давно душили ее, потому что, несмотря на кажущееся спокойствие, на кажущуюся веселость, она с каждым днем все более и более волновалась и тревожилась, и довольно было самого ничтожного случая, чтобы это мучительное состояние безмолвной внутренней тревоги закончилось слезами.
Следующий день она провела дома; там штабс-капитан беспокоился, что давно нет писем от молодых воинов. Марья Дмитриевна охала, что нужно скоро вести Мишу в училище. Молодой девушке невольно приходилось выслушивать все эти чужие тревоги, хотя у нее было довольно и своих волнений и забот.
— А ведь ты, Катя, нездорова, — заметил ей Антон.
— Нет, милый, я здорова, — ответила она.
— Лжешь-то зачем? — покачал он головой. — Ты береги себя: не то я пожалуюсь Саше…
— Ради бога, ради бога, не беспокой его! — живо воскликнула Катерина Александровна. — Ему и без того нелегко. Его нужно беречь, не смущать пустяками. Господи, когда же это кончится, когда кончится!
Катерина Александровна сжала руками свою пылающую голову. Антон угрюмо смотрел в сторону; он чисто по-детски сердился на войну, приносившую столько горя и тревог любимым им личностям. На его детскую, впечатлительную душу сильно действовало то нехорошее, унылое настроение, которое воцарилось в его семье и как будто веяло в воздухе. Это настроение тяготило и Катерину Александровну. Не находя спокойствия в приюте, она не находила его и дома. Вести с поля военных действий делались все более и более неутешительными и заставляли ждать какой-то катастрофы, грозы, которая закончила бы все мучительные события, как гроза, бывшая накануне, закончила несколько томительных дней невыносимого, удушливого зноя. Но дни шли, а катастрофы все не было…
Вот в приюте появились снова высшие начальствующие лица, Зорина подучила, отставку и была оставлена только на месяц или на полтора до приискания новой начальницы, на
Княгиня Гиреева, тотчас по возвращении из деревни, узнала о приютской истории и послала за Катериной Александровной. Катерина Александровна, очень обрадовалась этому случаю и решилась обратиться к княгине с просьбой дать ей место учительницы в приюте. Она сознавала, что без этого ее роль в приюте будет постоянно пассивной и что она может сделать на пользу детей хоть что-нибудь только тогда, когда ей дадут право учить их. Молодая девушка изумилась при виде печальной Глафиры Васильевны, утратившей долю своей живости и болтливости. Еще сильнее удивилась она, увидав Гирееву: Гиреева лежала на кушетке, обставленная разными склянками и примочками; она постарела на десять лет и выглядела уныло.
— Очень рада видеть вас, черненькие глазки, — тиха проговорила она, ласково кивая головой Прилежаевой. — Я вот все хвораю… Слышали вы: внука моего и племянниика убили… как я это перенесла… чем-то все это кончится…
Катерина, Александровна, вздохнула…
— Да, о чем я хотела поговорить с вами? — потерла старуха свой лоб, — Память совсем изменила… Эти удары… Ах, да!.. У вас тоже передряги какие-то в приюте… Начальницу сменяют… Ведь это без меня сделалось.
— Очень жаль, княгиня, — заметила Катерина Александровна. — Начальница ничем не виновата. На те средства, которые отпускаются на приют, трудно что-нибудь сделать… Нищие тратят больше на своих детей…
— Что делать, что делать! Приют и без того дорого стоит… Вы расскажите мне, что это за история… Я читала отчет Ермолинского, но вы сами мне расскажите… Я не понимаю теперь, что читаю… Совсем убита…
Катерина Александровна передала старухе все, что знала.
— Теперь, княгиня, по крайней мере нужно бы позаботиться, чтобы будущая начальница лучше вела дела, чтобы она не позволяла оставлять детей без присмотра и без образования…
— То есть как это без присмотра и без образования? — переспросила старуха. — Вы яснее мне говорите… подробнее растолкуйте…
— Нужно, чтобы помощницы более заботились о развитии детей. У нас все ученье ограничивается двумя-тремя уроками в неделю… Я с охотой занялась бы с детьми русским языком и арифметикой… Учитель приносит мало пользы…
Княгиня тоскливо смотрела куда-то вдаль. Ее, видимо, очень мало занимал разговор с Катериной Александровной. Вообще в последнее время ее не занимало ничто.
— Я была бы очень благодарна вам, княгиня, если бы вы позволяли мне в определенные часы заниматься с детьми, — продолжала Катерина Александровна.
— Да, да, занимайтесь! — рассеянно ответила старуха.
— Но тут моего желания мало, нужно, чтобы на нас официально возложили обязанность учить детей… Пусть сделают запрос, кто из помощниц согласится давать уроки детям… Иначе начальница не позволит и скажет, что я отнимаю у детей время, в которое они должны шить… Их грамоте учить надо; их нужно хоть чему-нибудь научить… С одним уменьем шить нельзя уйти далеко…
— Да, да, я скажу Дарье Федоровне, — проговорила княгиня. — Вы за что возьметесь?