Лесной дом
Шрифт:
– Что ты кочевряжишься, ундина? Я ведь могу и не упрашивать, а приказать своей волей. Ибо я здесь хозяин!
– водяник важно подбоченился.
– А! А почему у тебя, хозяин, дно реки, как болото? Почему сама река мелеет? И почему скушно так?
– Не твоего ума дело, ундина, к болотнику идти надо, родственника уважить, чтобы поболе воды нам было, а про дно ты верно сказала, вот с сегодняшней ночи и начнете с новыми сестрами уборку. Как раз к празднику управитесь! А то скушно им! А зелено вино девице пить было не скушно? А назло милому топиться не тошно? Вот теперь будешь здесь весь оставшийся срок, что на роду был написан...
Русалка опустила голову,
– Ладно, хозяин, давай свой сарафан, покорюсь тебе, - только ни покорности, ни грусти в голосе Устиньи не слышалось.
– Только жемчуга покрупнее пусть твои рыбины принесут... И обещай меня не на одну, а на три ночи отпустить! Навестить хочу кое-кого, - глаза русалки недобро блеснули.
– Не озоруй, ундина, жемчуг будет тебе, отборный, а отпущу... на две ночи. Но ты это, сильно не балуй там!
Ундина подпрыгнула - ноги обыкновенные, никакого хвоста, - в ладоши захлопала, заулыбалась и с шумным всплеском прыгнула вводу. Еще немного поплескавшись, - ведь заигрывала с водяником, шалава!
– исчезла под водой. Водяник огляделся, улыбнулся хитро: «Вот так вот», подмигнул Варваре и тоже скрылся. Варвара шумно сглотнула, перекрестилась и направилась домой. Ох и знатные новости! Видать, неспокойно будет скоро в семействе Никифора, вероломного жениха Устиньи.
Вот только жаль, не удалось узнать, на какую именно проказу подбивал хозяин свою утопленницу.
Той же ночью в усадьбе Лисовского
Лукерья страдала. От всей души. И причин было сразу две. Первая - прикушенный во время последнего переполоха язык ныл, болел, распух во весь рот. «Типун», - констатировала Степанида, не часто последнее время на селе бывавшая, отцу на мельнице помогавши, и велела прикладывать на язык припарки. Ну припарки, а есть? «Не схуднёшь», - окинув взглядом упитанную фигуру кухарки, заметила Степанида. А говорить? Говорить-то как!
Ах, сколько интересного могла поведать Лукерья односельчанам, но, увы, не могла.
Даже с собственным мужем была вынуждена объясняться лишь мычанием и знаками. Но тот был к этому непривычен, и размеренное течение семейной жизни было нарушено. Она «говорила», муж не понимал, что от него хотят, вместо воды нёс в дом дрова и наоборот. Муж злился, а Лукерья не получала желаемого.
Да еще тут закралось подозрение, энергично подкрепляемое всеми дворовыми бабами усадьбы, что спутался её муж с Сипачихой, бабой вдовой, но не старой, еще и тридцати лет не минуло, да к тому ж и язычница, хоть и крещёная! Кто знает, какие привороты она творит на бедного Зосима. Даром, что ли, её, жену свою, с которой шестнадцать лет в согласии прожили, понимать совсем перестал? Вот и то-то - без приворота не обошлось, не иначе. Прямых доказательств для укора не было, но кто ж признается? Значит, надо было уличить в прелюбодеянии, а заодно уж и в ворожбе, да рассказать - КАК рассказать-то, помоги Богородица?!
– хозяину. А тот, зверюга сердешный, - дай ему всеблагая Макошь если оступиться, так сразу шею свернуть, чтоб не мучился - не будет особо раздумывать: хоть сам и охоч до баб-то, но у себя на подворье непотребства не потерпит, сразу выгонит лахудру непутёвую на дальний хутор да ещё плетьми постегает, благо если не до смерти.
А как уличить? Только подкараулить. Хоть усадьба и большая, но живет кучно, а за ворота холопам без разрешения хозяина нельзя под страхом смерти. Значит, где-то в усадьбе шишкуются, а где? Везде народу полно. Единственное место - конюшня. Там не бывает никто, окромя Зосима и самогО, хозяин
– Эх, Златка ты моя, тварь бессловесная, - судя по шагам и по голосу, на конюшню пожаловал хозяин, - только ведь с тобою и поделишься сокровенным.
Лукерья под сеном покрылась холодным потом, конечно, хозяин сквозь сено видеть не может, но уверенности нет. Были случаи - и сквозь стену видел, как лакомилась кухарка хозяйской сметанкой (на кота свалить хотела), и как вот увидел, змий! Аж теперь зачесалось промеж лопатками, долго заживали следы от хозяйской плети.
– И что творится, и как дальше жить, не знаю... И сказать кому?.. Вот только тебе и скажешь... Сам не пойму, Златка. Но приходила сегодня она. Кто «она»? Да Аринка, конечно. Ну, Аринка, но не Аринка. Аринка-то, друг мой, немного другая была, склочная, подарки все требовала да внимание. И тут тож явилась в сарафане своем любимом, да сарафан-то весь жемчугом речным расшит... Да знаю, знаю, Златка, что чудно. Потому и говорю тебе, а не кому-нибудь... Пришла прям сюда, я на дворе был, в сарафане, босая, косы распущены, а на голове венок. Кожа аж светится - бела! Идет словно пава, только следы мокрые. Голос, голос как ручеёк журчит. А сарафан как нарочно к телу липнет, не скрывая ничего, а дразня, понимаешь? Здоровьица мне пожелала и зыркнула вот так, -
Лисовский попытался показать, как зыркнула та условно покойная Аринка, и привычная ко всему кобыла слегка шарахнулась
– И игриво так, прям гуляща девка! И молвит: «Ну ладно, Гаврила Георгич, вечерять-то не буду стряпать, с кабака, чай, вертался, но спать не буду, САМА тебе постелю...» И пошла так...
– Лисовский покрутил бёдрами, изображая, как пошла Арина.
– Да понимаю, понимаю я, что схоронена... Но что со мной? Живая меня так не волновала... Чуть следом не побежал, как бобик. Вру, побежал. Только вышла она во двор, а у колодца пропала, как в воду канула...
Лукерья в сене успела уж немного успокоиться и ловила каждое слово, уж больно интересно хозяин рассказывал про бабу-то. Между тем Лисовский переместился к заду кобылы и принялся расчесывать ей хвост.
– Ну я вслед ей: постой, мол, а она только похихикивает смехом своим звонким, ноги сами к ней несут. И не успел добежать-то. Так ввпотьмах и растаяла она. Да не, не верю я, Златка, что душа то Аринкина. Я ж Аринку знаю. Тут, видно, какая-то барыня - мож, чья жена из Крепости - со мной потешиться решила.
Лисовский браво подкрутил ус.
– Я же кавалер ого-го! Вот в Крепости намедни был, там, видно, и углядела какая-нибудь слабая на передок бабешка. А зная про нашу беду с Аринкой, решила, так сказать, поиграться. Откуда узнала? Да та же Манька, небось, всей Крепости растрепала! Это ж надо! Тихоня! С урманином спутаться!.. Надо ж, какие бабы-то бывают! А вот ещё...
–
договорить он не успел: Лукерья, сидящая в сене, крепилась из последних сил, но природа не терпит издевательств, и в конюшне раздался громкий раскатистый звук: «Т-р-р-р». Хозяин потянул носом... оглядел полутемную конюшню.