Лицедеи
Шрифт:
— Стюарт случайно не у тебя, Сил?
— Только что вышел купить что-нибудь поесть.
— Заботливый, как всегда, правда?
Сильвия успела немного прийти в себя.
— Правда, — сказала она, — Стюарт — молодец.
— Ты, конечно, слышала про него?
Сильвия на мгновение смешалась, но тут же вспомнила: когда мама с явной неприязнью произносит «он», «его» или «она», речь идет о Джеке и Грете Корнок. Молли никогда не называла их по имени.
— Да, Стюарт рассказал мне, — ответила Сильвия.
— Я рада, Сил, что ты вернулась сразу, как узнала.
— Я узнала только сегодня, мама. Стюарт, конечно, написал мне. Он еще
— Подумать только.
Хотя Молли обычно произносила эти слова, чтобы выиграть время, звучали они всегда по-разному, на сей раз подозрительно.
— Мне вечно не везет с письмами, — терпеливо продолжала Сильвия. — С римской почтой творится что-то невообразимое. Мы со Стюартом распутали этот клубок только в машине, я только в машине узнала, что отец болен.
— Представляю, как ты удивилась, — осторожно заметила Молли.
— Конечно, я никак не ожидала…
— А как ты могла ожидать! Я сама поразилась, скажу я тебе. Подумать только, Сил. Огромный детина и рухнул, как подрубленное дерево!
Сколько уже раз упоминание о Джеке Корноке ломало лед и давало начало бурному потоку красноречия Молли! Сильвия почувствовала, что может теперь спокойно плыть по волнам и лишь время от времени бездумно вставлять ничего не значащие замечания.
— Рухнул как дерево! Тут каждый задумается, разве нет?
— Конечно, мама.
— Нам не дано знать, когда пробьет наш час.
— Не дано.
— Его ненаглядной придется теперь поуняться.
— Вероятно.
— Да, да, теперь она узнает, почем фунт лиха.
— Наверное.
— Человеческий мозг, Сил! Подумай, что такое человеческий мозг. Стюарт сказал тебе, что он не может толком произнести ни слова, а ругаться может. Ругается и ругается, как заводной. Стюарт сказал тебе?
— Нет.
— Спроси сама. У меня было предчувствие. Стюарт сказал тебе, что у меня было предчувствие?
— Нет.
— Ты не поверишь, Сил. За ночь до этого мне приснилось, что он падает. Падает с лестницы, и вот пожалуйста, упал. Удар случился, как раз когда я проснулась. А я уже все знала. «Он пропал», — сказала я себе. Утром звонит Стюарт. Я ему слова сказать не дала. «Дорогой, — говорю я, — ничего мне не рассказывай. Он пропал». Спроси Стюарта.
— Его сейчас нет.
Бездумность изменила Сильвии. Глаза болели, она прикрыла их рукой. Сильвия слышала, как Молли, запыхавшись, продирается сквозь чащу сердитых ахов и охов. Поверив в одну из своих выдумок, Молли всегда с трудом возвращалась к начатому разговору. Когда ей наконец это удалось, в голосе ее вновь зазвучала обида.
— Все ведь знают, что сны не сбываются точь-в-точь.
С простодушием ребенка Сильвия поспешила на помощь матери:
— Конечно нет.
— Он и не думал падать с лестницы, если на то пошло, но что приснилось, то приснилось.
— Тебе в самом деле приснился очень интересный сон.
Молли любила, когда ей поддакивают.
— В жизни происходит столько непонятного, Сил.
— Да, мама.
— Прости, Сил, я хочу спросить тебя напрямик: зачем ты вернулась, если не…?
— Знаешь, мама… большинство возвращаются, одни раньше, другие позже.
— Само собой, — охотно согласилась Молли.
Сильвия услышала поворот ключа
— Ой, мама! Стюарт пришел.
— Вот и хорошо, спроси про мой сон, смотри не забудь.
Стюарт вошел с картонной коробкой, набитой едой, и закрыл за собой дверь. Сильвия успокоилась и заговорила более оживленно:
— Когда я тебя увижу, мама?
— Ну… скажи сама.
— Завтра?
Одобрительно кивая, Стюарт понес картонку в кухню.
— Завтра мне вполне подходит, — мужественно согласилась Молли.
— В котором часу?
— Мне подходит любое время.
— Половина третьего?
— Прекрасно! Очень хорошо, замечательно. Поболтаем, выпьем по чашке чая. Я хочу сказать Стюарту пару слов, если ты не возражаешь.
— Конечно. Он уже здесь, протягивает руку.
Стюарт, заранее улыбаясь, взял трубку.
— Здравствуй, старушка. Ну что теперь скажешь? Твоя дочь снова дома, верно я говорю? Представляю, как вы завтра почешете язычки.
Проходя в кухню, Сильвия слышала доносившиеся из трубки раскаты хохота, который еще ребенком называла мамин «мужской» смех, потому что так мама смеялась только с мужчинами. Молли пронзительно взвизгнула, потом расхохоталась, и Сильвия мысленно снова увидела сорокалетнюю Молли. В черном платье, увешанная побрякушками, в туфельках на высоких каблуках, Молли стоит, опираясь на одну ногу, отставив другую в сторону. В одной руке она держит стакан пива, а другой хлопает себя по груди, показывая, что не в силах совладать со смехом. Выкладывая из коробки еду, Сильвия прислушивалась к словам Стюарта, пытаясь уловить в его голосе напряженность или фальшь. Безуспешно. Громогласные добродушные шуточки Стюарта звучали совершенно естественно, он откровенно радовался каждому своему слову. Сравнение с ее собственным разговором — вымученным, холодным, безучастным — привело Сильвию в уныние. Но в глубине памяти где-то далеко-далеко вспыхивали видения ее детства: над чем-то они хихикали вместе с матерью, секретничали, ходили по магазинам, держась за руки. Сильвия положила фрукты в вазу и понесла в комнату.
— Понимаю, — говорил Стюарт. — Прости, старушка, я не смогу ее подвезти. Но ты ведь знаешь, как это делается: выходишь на улицу и держишь кошелек наготове. — Стюарт повесил трубку. — Вот так, — сказал он. — Рада до смерти. — Стюарт сам был рад до смерти. — Мать просто счастлива, что ты вернулась, Сил. Выглядишь ты сейчас получше. А как себя чувствуешь?
Сильвии хотелось сказать: «Как расстроенный рояль. Никак не могу попасть в тон маме». Но едва заходил разговор о Молли, как она не могла попасть в тон Стюарту. Стюарт был старше Сильвии на восемь лет, во время развода родителей Сильвии, маленькой девочке, казалось, что отец и мать раздирают ее на части, а Стюарт, уже взрослый молодой человек, яростно и неколебимо отстаивал интересы матери. Слепую любовь Стюарта, его верность и преданность Молли Сильвия воспринимала как укор.
— Не в своей тарелке, — ответила она.
— Его не поймешь. Кажется, он начисто забыл, как что пишется. А он ничего не забыл.
Сильвия вспомнила: отец писал «пличо» вместо «плечо», но это воспоминание относилось ко временам ее юности. Джек Корнок, как и Молли, никогда не писал писем, правда, его послания, составленные Гретой, сохраняли свойственный ему добродушно-шутливый тон, а жены Гретиного поколения обычно писали письма и за себя, и за мужей, поэтому отсутствие писем от отца ранило Сильвию не так больно.