Лихорадка

Герритсен Тесс

Изабель дождалась, пока сестра повернется к ней спиной, осторожно соскользнула с дивана и бросилась на кухню. Она спрячется там, подальше от Мэри-Роуз, пока не придет мама. Она забилась за буфет и села на холодный кафель, подтянув колени к груди. Если сидеть тихо, то Мэри-Роуз ее не найдет. Она видела часы на стене и знала, что, когда короткая стрелка будет на цифре пять, мама вернется домой. Ей очень хотелось писать, но она понимала, что придется ждать, ведь только здесь она в безопасности.

И тут пронзительно заверещал

попугай Рокки. Его клетка размещалась в нескольких шагах от нее, возле окна. Изабель посмотрела на попугая, мысленно призывая его замолчать, но Рокки был не слишком умен и не унимался. Мама не раз говорила: «Мозги у Рокки куриные», — и сейчас он криками доказывал это.

«Тише! Ну, пожалуйста, заткнись, иначе она найдет меня!»

Поздно. На кухне послышались шаги. Открылся ящик кухонного шкафа, и столовые приборы со звоном посыпались на пол. Мэри-Роуз разбрасывала в разные стороны ножи и вилки. Изабель свернулась калачиком и крепче прижалась к стенке буфета.

Предатель Рокки вылупился на нее и пронзительно завопил, как будто хотел сказать: «Вот она! Вот она!»

Мэри-Роуз оказалась в поле зрения Изабель, но на нее она не смотрела. Она уставилась на Рокки. Подошла к клетке и стояла, разглядывая попугая, который продолжал верещать. Мэри-Роуз открыла дверцу клетки и просунула туда руку. Рокки в панике замахал крыльями, взметая перья и корм. Она схватила бедную птицу — трепещущий комок зеленовато-голубого цвета, — и вытащила ее из клетки. Одним ловким движением она свернула попугаю шею. Рокки обмяк.

Мэри-Роуз швырнула тушку об стену. Мертвая птица плюхнулась на пол печальной кучкой перьев.

Немой крик застрял в горле Изабель. С трудом сдержав его, девочка уткнулась лицом в колени, с ужасом ожидая, что сестра точно так же свернет шею и ей.

Но Мэри-Роуз вышла из кухни. А потом из дома.

3

Клэр приехала в четыре часа и застала Ноя сидящим на ступеньках у входа в школу. Она спешно приняла двух своих пациентов и сразу же поехала в школу, которая находилась в восьми километрах от ее кабинета, но все-таки опоздала на полчаса; судя по виду, сын злился. Он не сказал ни слова, просто залез в пикап и громко хлопнул дверцей.

— Пристегнись, сынок, — попросила она.

Он потянул ремень и щелкнул замком. Некоторое время они ехали молча.

— Я тебя целую вечность дожидался. Почему ты так поздно? — наконец спросил он.

— Мне нужно было принять пациентов, Ной. А почему тебя задержали?

— Я не виноват.

— А кто же виноват?

— Тейлор. Он становится таким придурком. Не знаю, что на него нашло. — Вздохнув, он откинулся на спинку сиденья. — Я-то думал, что мы с ним друзья. А выходит, он меня ненавидит.

Клэр посмотрела в его сторону.

— Ты говоришь о Тейлоре Дарнелле?

— Да.

— А что случилось?

— Все получилось нечаянно. Мой скейтборд врезался в него.

И он тут же набросился на меня с кулаками. Ну, я дал сдачи, и он упал.

— Почему ты не позвал учителя?

— Никого рядом не было. А потом вышла мисс Корнуоллис, и Тейлор вдруг завопил, что это я виноват. — Он отвернулся от Клэр, но она успела заметить, как сын украдкой провел рукой по глазам.

«Он так старается казаться взрослым, — подумала она, ощутив внезапный приступ жалости, — но, в сущности, еще совсем ребенок».

— Она отобрала у меня скейтборд, мам, — тихо произнес он. — Ты не можешь вернуть его?

— Завтра я позвоню мисс Корнуоллис. Но прежде хочу, чтобы ты позвонил Тейлору и извинился.

— Но это он набросился на меня! И он должен извиниться!

— Тейлору сейчас нелегко, Ной. Его родители только что развелись.

Сын взглянул на мать.

— Откуда ты знаешь? Он что, твой пациент?

— Да.

— А что у него?

— Ты же знаешь, я не могу говорить об этом.

— Как будто ты вообще о чем-то говоришь со мной, — пробормотал он и снова отвернулся к окну.

Ей хватило ума не заглотить наживку, поэтому Клэр ничего не сказала в ответ, предпочитая молчание неизбежному спору, который мог бы возникнуть между ними, поддайся она на провокацию.

Наконец он снова заговорил, но так тихо, что она едва разбирала слова.

— Я хочу домой, мам.

— Я тебя туда и везу.

— Нет, я имею в виду домой. В Балтимор. Я больше не хочу здесь жить. Здесь нет ничего, кроме деревьев да всяких стариканов, разъезжающих на своих пикапах. Мы здесь чужие.

— Теперь наш дом здесь.

— А мой — нет.

— Ты и не пытался освоиться здесь.

— А разве у меня был выбор? Разве ты меня спросила, хочу ли я переезжать?

— Нам обоим придется привыкнуть к этому городу. Мне тоже нелегко, поверь.

— А зачем нам надо было переезжать?

Крепче сжав руль, она смотрела вперед, на дорогу.

— Ты знаешь, зачем.

Они оба это знали. Балтимор они покинули именно из-за него. Подумав о будущем сына, она ужаснулась своим мыслям. Опасные друзья, которых становилось все больше. Участившиеся звонки из полиции. В перспективе — снова залы суда, адвокаты и психотерапевты. Она представила, что ждет их в Балтиморе и, схватив сына в охапку, опрометью бросилась вон из города.

— Только из-за того, что ты утащила меня в лес, я не стану паинькой, — возразил он. — Я и здесь могу буянить с тем же успехом. Так что вполне можно вернуться.

Она остановилась возле дома и повернулась к сыну.

— Безобразия не помогут тебе вернуться в Балтимор. Либо ты станешь человеком, либо нет. Выбор за тобой.

— Разве я вообще могу делать выбор?

— Можешь, у тебя есть альтернативы. И я хочу, чтобы с этого момента ты делал правильный выбор.

— Ты имеешь в виду то, что сама считаешь правильным. — Он выскочил из машины.